Волчья ягода

По ночам, когда общежитие затихало, я иногда просыпалась от того, что мои пальцы скребут стену. Ногти впивались в штукатурку, оставляя белые полосы. Я не помнила, как это делаю. Просто просыпалась и видела следы. А потом долго не могла уснуть, слушая собственное сердце.

Я никому не рассказывала. Даже Алине.

— Я… — попыталась сказать что-то, но голос сел.

Вадим смотрел на меня. В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Было что-то странное — почти сочувствие. Но оно исчезло быстрее, чем я успела его осознать.

— Неуд, — сказал он громко, на всю аудиторию. — Условный. Вы ответили не на тот вопрос, Денисова. Или не захотели отвечать честно. В среду на консультации, с шести до семи вечера, кабинет 403. Придётся нагонять.

Он развернулся и пошёл к доске, не дожидаясь моего ответа.

А я сидела, вцепившись в край скамьи, и чувствовала, как во мне закипает злость. Горячая, красная, пульсирующая в висках.

Как он смеет? Как смеет копаться в моей голове, вытаскивать наружу то, что я сама боюсь признать? И при всём при этом ставить неуд? За что? За правду? За то, что я не призналась в страхе, о котором он сам догадался?

— Все открыли конспекты, — Вадим уже стоял у доски и писал мелом тему лекции. — «Иррациональные страхи как источник творческой энергии». Записывайте.

Я взяла ручку. Рука дрожала. Но я заставила себя писать, потому что если я сейчас не сосредоточусь, то встану и выскажу ему всё в лицо. При всех. И пусть потом отчисляют.

— Иррациональные страхи отличаются от рациональных тем, что их невозможно устранить логикой, — диктовал Вадим, и его голос звучал ровно, спокойно, как будто минуту назад он не разбирал меня по косточкам. — Вы не можете убедить человека, который боится пауков, что паук не опасен. Его страх живёт в амигдале — миндалевидном теле мозга. Это древняя структура, которая отвечала за выживание ещё у наших предков-млекопитающих. Именно поэтому иррациональные страхи часто связаны с образами хищников, темноты, высоты, падения…

Я писала механически, почти не вникая. В голове крутилось одно: он меня унизил. Специально. При всей группе. Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы я запомнила, что против него у меня нет шансов.

— …однако для художника эти страхи могут стать не врагами, а союзниками, — продолжал Вадим. — Страх обостряет восприятие. Заставляет замечать детали, которые в спокойном состоянии ускользают. Эдвард Мунк не написал бы «Крик», если бы не страдал агорафобией и тревожным расстройством. Гойя не создал бы свои «чёрные картины», если бы не боялся безумия.

Он повернулся к аудитории.

— Ваше задание на следующую пару — принести эссе на тему «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве». Объём — не меньше пяти страниц, не больше десяти. Шрифт Times New Roman, 12 кегль, полуторный интервал. Без воды.

Алина толкнула меня локтем.

— Псих, — прошептала она. — Чистый псих.

— Ага, — так же шёпотом ответила я. — Но он прав.

— В чём?

— Насчёт страха.

Алина уставилась на меня с недоумением, но я не стала объяснять.

Оставшиеся полтора часа тянулись как резина. Я почти не слушала — просто смотрела на Вадима. На то, как он двигается. Как поправляет мел. Как на секунду задерживает взгляд на окне, и в этот момент его профиль становится нечеловечески красивым — острым, точеным, как будто вырезанным из кости.

И как иногда, когда он поворачивается к доске спиной, его плечи напрягаются, поднимаются чуть выше обычного, словно он сдерживает себя от того, чтобы не обернуться.

Не обернуться и не посмотреть на меня.

Потому что он смотрел. Я заметила. Не открыто — краем глаза, боковым зрением, теми короткими взглядами, которые обычный человек не уловил бы. Но я ловила. Каждый раз, когда его голова поворачивалась на пару градусов в мою сторону, когда его зрачки смещались к краю глазницы.

Он следил за мной.

Или, может быть, следил за тем, как я реагирую.

Когда прозвенел звонок, я собралась быстрее всех. Сунула планшет в рюкзак, накинула куртку и рванула к выходу, не дожидаясь Алины.

— Денисова! — окликнул меня его голос уже в коридоре.

Я сделала вид, что не слышу. Ускорила шаг. Завернула за угол.

— Виктория.

Он оказался передо мной как из ниоткуда. Просто шагнул из бокового прохода, и вот он уже стоит, преграждая путь. В пустом коридоре, где никого нет, потому что все студенты уже разбежались на перемену.

— Я сказал — в среду в шесть, — произнёс он. Не громко. Но так, что я остановилась как вкопанная.

— Я помню, — ответила я, глядя в пол. Потому что если я посмотрю ему в глаза, то либо ударю, либо расплачусь. Не знаю, что хуже.

— Вы злитесь.

Утверждение. Не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Потому что ваши зрачки расширены, дыхание учащено, вы сжимаете лямку рюкзака так, что побелели костяшки, и потому что от вас пахнет адреналином. — Он наклонил голову. — Я ошибся?

— Вы… — я набрала воздуха. — Вы псих. Настоящий. Вы не имеете права копаться в моих страхах перед всей группой. Вы не имеете права ставить мне неуд за то, что я не ответила на вопрос так, как вам хочется. Это произвол. Это… Это…

Я не могла подобрать слово. Ярость душила меня.

— Это правда, — закончил за меня Вадим. — Я спросил про иррациональный страх. Вы ответили социальной фобией. Это рациональный страх — боязнь осуждения толпой. Иррациональный страх не имеет социальной основы. Он идёт из глубины, из тела, из инстинкта. Вы не ответили честно, потому что испугались. Не меня. Себя.

Он сделал шаг ко мне. Один. И расстояние между нами сократилось до одного метра.

— Я не враг вам, Виктория. Я преподаватель. Моя задача — научить вас смотреть правде в глаза. Даже если эта правда — ваши собственные когти, которые скребут стену по ночам.

Время остановилось.

Я смотрела на него, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как кровь отливает от лица.

Он знал. Откуда? Как? Я никому не рассказывала про когти. Про стены. Про эти белые полосы на штукатурке, которые я потом замазывала зубной пастой.

— Откуда вы… — прошептала я.

Его лицо на секунду потеряло ледяное выражение. Стало почти человеческим — усталым, даже печальным.

— Я много чего знаю, — сказал он тихо. — Приходите в среду. Не опаздывайте.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Я осталась стоять в коридоре, прижимая рюкзак к груди, и слушала, как бешено колотится сердце.

Когти. Стены. Он знал про когти.

Что, чёрт возьми, происходит?

До конца пар я не вернулась. Прошла в туалет, умылась ледяной водой, посмотрела на себя в заляпанное зеркало. Бледная, взлохмаченная, глаза красные — я выглядела как персонаж фильма ужасов за пять минут до того, как её убьют.

Вспомнила его слова: «Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться. Что у вас внутри проснётся зверь».

И эти белые полосы на стене. Которые я оставляла во сне.

Что, если он прав? Что, если я действительно боюсь не темноты, а самой себя? Темнота — это просто повод. Пространство, где никто не видит, что я превращаюсь в… во что?

Я провела ладонью по лицу, ощупывая скулы, зубы, ногти. Всё нормально. Зубы — не длиннее обычного. Ногти — короткие, я их постоянно грызу. Кожа — обычная, без шерсти.

Я человек. Я точно человек.

…правда?

— Вика! — Алина ворвалась в туалет с таким грохотом, что я подпрыгнула. — Ты чего сбежала? Я обыскалась тебя! Этот Фролов что, совсем крышу снес? Как он мог так с тобой? Козёл!

— Алин, — я перебила её. — Ты когда-нибудь просыпалась от того, что твои руки делают что-то без тебя?

Она замерла.

— В каком смысле?

— Ну… например, ты спишь, а твоя рука сама собой царапает стену?

Алина посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Вика, у тебя лунатизм? Это лечится. Есть таблетки.

— Нет у меня лунатизма. Я просто… — я замолчала. Просто он сказал правду. И это пугало больше, чем если бы он ошибался. — Ладно, забей. Идём на следующую пару. Что у нас?

— Композиция. Но ты уверена, что в порядке? Выглядишь дерьмово.

— Я в порядке, — соврала я. — Просто этот Фролов вывел меня из себя.

Алина сжала мою руку.

— Если он ещё раз так сделает, мы напишем жалобу декану. Вместе. Я и Ленка, и Дима. Все видели, как он к тебе прикопался. Это нечестно.

Я покачала головой.

— Не надо жалоб. Я сама разберусь.

— Как?

— Пока не знаю. Но обещаю: он пожалеет.

В моём голосе прозвучало что-то такое, от чего Алина отшатнулась. Не испуганно — скорее удивлённо. Потому что обычно я не говорю так. Обычно я тихая, покладистая, неконфликтная.

Но сегодня Вадим Фролов разбудил во мне нечто, чего я сама в себе не знала.

Злость. Настоящую, дикую, первобытную злость.

И в этой злости было что-то волнующее.

Следующие пары прошли как в тумане. Композиция, где мы рисовали натюрморт из трёх яблок и глиняного кувшина. История искусств, где старый профессор полтора часа с пафосом рассказывал про Тициана. Я кивала, угукала, водила карандашом по бумаге, но мысли были далеко — в кабинете 403, куда я должна прийти в среду в шесть.

Что он там со мной сделает? Будет снова копаться в моих страхах? Заставит признаться в том, чего я сама боюсь? Или… что, если это не консультация? Что, если это ловушка?

Я тряхнула головой. Бред. Он преподаватель. Никаких ловушек. Просто решил меня проучить за то, что я не так ответила. Стандартное унизительное наказание.

Но тогда откуда он знал про стены?

К концу четвёртой пары я была выжата как лимон. Алина утащила меня в столовую, накормила пирожком с картошкой и заставила выпить чай с тремя ложками сахара.

— У тебя сахар упадёт, — сказала она авторитетно. — Когда человек злится, он тратит много энергии.

— Откуда ты знаешь?

— Из интернета.

Я усмехнулась. Мы сидели у окна, за которым моросил дождь — первый сентябрьский дождь, холодный и противный. Стекло запотело, и я машинально нарисовала на нём пальцем волчью морду. Получилось криво, но узнаваемо.

Алина посмотрела на рисунок, потом на меня.

— Вика, ты чего с этим Фроловым? Поделиться хочешь?

— Нет.

— Врёшь. Мы с тобой два года в одной комнате. Я знаю, когда ты врёшь.

Я откусила пирожок, прожевала, сделала глоток чая. Потом сказала:

— Ты заметила, что он странный?

— Кто? Фролов? Конечно, странный. Он же псих.

— Нет, не в смысле поведения. В смысле… ну, не знаю. Как он смотрит. Как двигается. Как будто он не совсем человек.

Алина подавилась чаем.

— Ты серьёзно? Думаешь, он инопланетянин?

— Не инопланетянин. Но что-то в нём есть. — Я покрутила кружку в руках. — И откуда он знает, что я рисую? Он сказал про «ночных хищников». Откуда? Он не мог видеть мои вступительные работы, если только не сидел в приёмной комиссии. А он ведь биолог.

— Может, он интересуется искусством. Или ему кто-то рассказал. Или он просто тебя пробил по базе, ты же поступала с этим рисунком, он в твоём личном деле.

— А про стену? — вырвалось у меня.

— Какую стену?

Я замерла. Чуть не проговорилась.

— Не важно. Забудь.

— Вика, ты меня пугаешь. — Алина отодвинула пирожок и взяла меня за руку. — Если этот козёл тебя домогается или угрожает, скажи прямо. Мы пойдём к декану. У моего отца есть знакомый адвокат.

— Нет, не домогается. — Я убрала руку. — Он просто… он чересчур много обо мне знает. Как будто следит.

— Так может, он следит? — Алина понизила голос. — Может, у него на тебя глаз положен? Ты красивая, умная, талантливая. Мужики любят таких.

— Алин, он мой преподаватель. И он терпеть меня не может. Это взаимно.

— Ага, — подруга хитро прищурилась. — «Терпеть не может». Это всегда так начинается.

— Что начинается?

— Любовь.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Какая любовь? Ты с ума сошла? Я его ненавижу. Он унизил меня при всех. Он…

— Он единственный, кто тебя раскусил, — перебила Алина. — И это тебя бесит больше всего. Потому что ты привыкла, что все вокруг тебя не видят. А он увидел. И ты в шоке.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что в её словах была правда. Та самая, которую я не хотела признавать.

Вадим Фролов меня раскусил. Не как студентку — как личность. Он залез в мою голову, вытащил наружу самые тёмные тайны и швырнул их мне в лицо. И я не знала, что с этим делать.

Ненавидеть его было проще всего.

Но ненависть — это тоже страсть. И она жгла меня изнутри, как огонь.

Вечером я сидела в общежитии, уткнувшись в ноутбук. Нужно было писать эссе про иррациональный страх, но слова не складывались. Я смотрела на пустой лист Word и вспоминала его голос: «Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться».

Может, он прав. Может, я действительно боюсь не пауков, не темноты, не лжи. А того, что во мне живёт что-то дикое. Что-то, что просыпается по ночам и скребёт стены.

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. Длинные пальцы, короткие ногти, несколько царапин на тыльной стороне — кошка соседки по комнате иногда играет слишком грубо. Ничего необычного.

Но если сжать их в кулак, если сильно напрячь… подушечки пальцев становятся твёрдыми. Почти твёрдыми, как будто под кожей есть что-то ещё.

— Глупости, — сказала я вслух и захлопнула ноутбук.

Лучше пойду спать. Завтра новый день. И послезавтра — та самая консультация.

Я посмотрела в окно. Луна висела низко, жёлтая, огромная, похожая на глаз хищника. С её поверхности на меня смотрела тьма.

— Не подходи ко мне, — прошептала я, передразнивая Вадима.

А потом легла и долго не могла уснуть, прислушиваясь к собственному дыханию.

Боялась ли я, что мои руки начнут скрести стену?

Да.

Боялась ли я, что засну и проснусь другой?

Да.

Боялась ли я консультации в среду?

Да.

Но больше всего я боялась, что Алина права. Что ненависть к Вадиму Фролову — это просто маска для того, что я не хочу себе признавать.

Он не просто преподаватель. Он — зеркало, в котором я вижу своё истинное лицо. И мне оно не нравится.

Но и отвести взгляд я не могу.

Глава 2

После той первой пары прошло два дня. Два долгих, серых, промозглых дня, которые я запомнила как череду бессонных ночей и бесконечных попыток написать чёртово эссе про иррациональный страх.

Эссе не писалась.

Я сидела в комнате общежития, уставившись в ноутбук, и чувствовала, как закипает мозг. Пять страниц. Times New Roman, 12 кегль. Полуторный интервал. Тема: «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве».

Я перечитала то, что получилось, и захотелось зарыдать.

«Мой иррациональный страх — это боязнь темноты. Я боюсь темноты, потому что в ней могут быть опасные вещи, которых я не вижу. В творчестве это можно использовать, создавая контрасты света и тени…»

Бред. Скучный, школьный бред. Фролов прочитает это и поставит не просто неуд, а публичную казнь. Снова вытащит меня перед всей группой и скажет: «Денисова, вы опять солгали».

— Алин, — позвала я. — Помоги.

Алина лежала на верхней койке, уткнувшись в телефон. Она листала ленту с таким видом, будто искала там ответы на все вопросы вселенной.

— Чего?

— Как бы ты написала эссе про страх?

— Легко. — Она отложила телефон и свесила голову вниз. — Я бы написала, что боюсь опозориться перед крутым парнем. И что в творчестве это помогает мне придумывать диалоги, в которых я говорю умные вещи.

Я вздохнула.

— Это не иррациональный страх. Это социальный.

— А какая разница? Страх — он и есть страх.

— Фролов сказал, иррациональный — тот, который нельзя объяснить логикой. Боязнь опозориться — можно: ты боишься, что тебя отвергнут. Это логично.

Алина села на койке, поджав ноги.

— Слушай, а ты не слишком загоняешься? Это же просто эссе. Напиши что-нибудь про пауков. Все боятся пауков.

— Я не боюсь пауков.

— А кого боишься?

Я промолчала. Потому что настоящий ответ был слишком страшным, чтобы произносить его вслух.

Я боялась того, что просыпается во мне по ночам. Руки, которые скребут стену. Зубы, которые на секунду кажутся длиннее. Тени, которые я вижу краем глаза, но когда поворачиваюсь — там никого.

— Давай я тебе кофе сделаю, — предложила Алина, спрыгивая с койки. — Ты на взводе.

— Спасибо.

Она ушла на кухню, где уже второй час кипела вечная студенческая жизнь: кто-то жарил яйца, кто-то ругался из-за последнего пакета доширака, кто-то громко слушал музыку без наушников. Я осталась одна в комнате и снова уставилась в ноутбук.

Экран моргнул. В отражении я увидела своё лицо — бледное, с кругами под глазами. За два дня я почти не спала. Каждую ночь одно и то же: я проваливалась в тяжёлый сон, полный теней и рыка, а потом просыпалась от того, что моя рука лежит на стене, пальцы сжаты в кулак.

Сегодня ночью я проснулась от того, что ногти впились в побелку. Под ногтями была белая пыль. Я сидела в темноте, смотрела на свои руки и шептала: «Я человек, я человек, я человек».

Но голос внутри шептал другое: «А если нет?»

— На, — Алина вернулась с дымящейся кружкой. Растворимый кофе, три ложки сахара, капля сливок из того пакетика, что она стащила в столовой. — Пей.

— Спасибо.

Я сделала глоток. Горячо, сладко, безвкусно. Но пальцы согрелись, и это было главным.

— Алин, а ты веришь в… ну, не знаю… в существование всяких странных вещей? Оборотней, вампиров?

Алина села на стул напротив и внимательно посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты веришь, что они могут быть среди нас?

Она задумалась.

— Если честно, то нет. Но я смотрела документалку про людей с синдромом оборотня. Там чувак верит, что он волк, у него даже зубы стачиваются от того, что он грызёт ветки. Болезнь такая. А почему ты спрашиваешь?

— Просто.

— Просто не бывает. — Алина наклонилась ближе. — Вика, это из-за Фролова? Ты думаешь, он какой-то нелюдь?

Я не ответила.

— Слушай, — продолжала она, — да, он странный. Да, он тебя достал. Да, он выглядит как модель из готического журнала. Но это не значит, что он оборотень. Оборотни, Вика, это сказки. Их нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы они были, они бы давно уже правили миром. Потому что сильные всегда правят слабыми. А люди до сих пор правят. Значит, никаких оборотней нет.

В её логике было что-то железобетонное. И всё же я не могла отделаться от ощущения, что она ошибается.

— Ладно, — сказала я. — Забей. Просто у меня стресс.

— Иди погуляй, — посоветовала Алина. — Завтра среда, консультация у этого козла. Тебе надо проветрить голову, а не сидеть в четырёх стенах.

Я посмотрела в окно. На улице темнело. Сентябрьские сумерки наступали рано, затягивая небо свинцовой пеленой.

— Пожалуй, ты права. Схожу в библиотеку. Нужно взять литературу по психологии.

— Вот и отлично. И захвати мне что-нибудь вкусное.

— В библиотеке нет вкусного.

— Тогда зайди в магазин по пути.

Я накинула куртку, сунула в карман студенческий и телефон. На прощание Алина чмокнула меня в щёку и сказала:

— Не бойся его, Вика. Он просто мужик с проблемами.

— Ага.

Я вышла в коридор, и дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Библиотека университета находилась в старом корпусе, том самом, где я впервые столкнулась с Вадимом год назад. С тех пор я избегала этого крыла, обходила его по дуге, даже если это удлиняло путь на десять минут. Но сегодня выбора не было. Нужная литература по аномальной психологии хранилась именно там, в фонде редких книг, куда без спецразрешения не пускали.

Мне повезло. Библиотекарь — сухая женщина в очках с толстыми линзами — после предъявления студенческого и пары жалоб выдала мне пропуск в спецфонд.

— Только до восьми вечера, — предупредила она, глядя поверх очков. — После восьми спецфонд закрывается, и я за вас не отвечаю.

— Хорошо, спасибо.

Я спустилась на цокольный этаж, где пахло пылью, старыми страницами и ещё чем-то сладковатым, похожим на сушёные травы. Стеллажи уходили в полумрак, освещённые редкими лампами дневного света, которые моргали и гудели, как больные пчёлы.

Книги на тему иррациональных страхов нашлись быстро. Я набрала стопку: «Психология страха» Кэрролла, «Тёмная сторона сознания» Райт, «Аномалии восприятия в искусстве XX века» Захаровой. Тяжёлые тома, пыльные, с пожелтевшими страницами. Я прижала их к груди и уже собралась уходить, как вдруг вспомнила.

Вадим Фролов — ассистент кафедры биологии. Его кабинет, кажется, находится в этом же корпусе. Алина говорила что-то про лабораторию на втором этаже.

Зачем мне его кабинет? Я не знала. Может, из чистого любопытства. Может, из желания доказать себе, что он обычный человек, который живёт в обычной комнате с обычным хламом. Может, просто потому, что его запрет «не приближаться» действовал на меня как красная тряпка на быка.

Я поднялась на второй этаж. Коридор здесь был ещё темнее, чем на цоколе: часть ламп не работала, и в воздухе висела сырость. На дверях висели таблички: «Кафедра биофизики», «Лаборатория № 3», «Доцент Смородинский».

Кабинет 403. Я помнила номер с той пары, когда он сказал «в среду в шесть на консультацию». Сейчас было половина седьмого вечера вторника, на завтра. Но мне нужно было всего лишь взглянуть. Посмотреть, где он работает. Может, за дверью окажется обычная казённая клетушка с компьютером и фикусом.

Дверь кабинета 403 выглядела обычно: коричневая дерматиновая обивка, табличка «Ст. преп. Фролов В.А.», глазок на уровне груди. Ничего подозрительного.

Я прислушалась. Тишина. Ни голосов, ни шагов. Может, его нет.

Я уже повернулась уходить, как вдруг дверь приоткрылась.

— Входите, — сказал голос изнутри. Тот самый — низкий, с хрипотцой. — Я слышал ваши шаги за два пролёта.

Я замерла. Как он мог меня услышать? Я шла тихо. Даже очень тихо. Специально.

— Денисова, я сказал — входите.

Выбора не было. Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался не похож ни на одну преподавательскую комнату, которую я видела раньше. Вместо казённой мебели — тёмное дерево, тяжёлые шкафы, битком набитые книгами и папками. Вместо жалюзи — плотные портьеры, почти чёрные, не пропускающие свет. Вместо компьютера — письменный стол из массива, заваленный бумагами, и настольная лампа под зелёным абажуром, которая отбрасывала жёлтый конус на столешницу.

И в центре этого полумрака — Вадим Фролов. Он сидел за столом в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и что-то писал от руки. Перо? Нет, гелевая ручка. Но движения были такие плавные, будто он выводил иероглифы.

Он не поднял головы.

— Зачем вы пришли? Консультация завтра.

Голос спокойный, без намёка на удивление. Как будто он ждал меня. Знал, что я приду.

— Я… — Я замялась, прижимая к груди стопку книг. — Я за литературой. Для эссе. Мне посоветовали взять в спецфонде, но там мало материалов. Я подумала, может, у вас есть что-то ещё.

— Подумали.

Он поднял голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я помнила, какими они были тогда, год назад, на секунду. Золотыми. Огненными.

— Я помню, вы говорили про иррациональные страхи, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И про связь с творчеством. Вы упомянули Мунка, Гойю. Мне нужно больше примеров. С научной точки зрения.