Успокоительный сбор. Валерианка для танка

— А выживающий — это когда ты знаешь, что за тобой охотятся, и делаешь всё, чтобы не подставить единственного человека, который тебя не сдал.

Я замолчала. Он был прав. И это бесило.

— Ладно, — сказала я. — Сиди. Но если мои соседи вызовут полицию — это твои проблемы.

— Не вызовут. Я заплатил местному алкашу, чтобы он сказал, что я его племянник.

— Ты всё продумал?

— Как видишь.

Я покачала головой и пошла к подъезду. На полпути остановилась.

— Ты голодный?

— Что? — он не ожидал.

— Спрашиваю, голодный ли ты. Я могу сварить суп. У меня остались вчерашние пельмени.

Он уставился на меня, как на инопланетянина.

— Ты предлагаешь мне зайти к тебе домой?

— Нет, — я покачала головой. — Я принесу суп в термосе. Будешь есть здесь. Как бездомный пёс.

Он усмехнулся.

— Ладно. Принеси.

Я поднялась на девятый этаж, сварила пельмени (хотя это был не суп, а просто пельмени с бульоном), налила в термос. Добавила хлеб, ложку, соль.

Когда я вышла, он сидел на том же месте. Дождь усилился.

— Держи, — я протянула термос. — И не кашляй на мои пельмени.

— Спасибо, — он взял термос, открыл крышку. Понюхал. — Пахнет хорошо.

— Это пельмени. Не ожидай ресторана.

Он ел молча, быстро, как человек, который привык есть на ходу. Я стояла рядом, прячась под козырёк подъезда, и смотрела.

Он ел и иногда посматривал на меня. Взгляд скользил по моему лицу, по рукам, по старой куртке. Я чувствовала себя под микроскопом.

— Ты правда не боишься, что я тебя убью? — спросил он, не поднимая головы.

— Если бы ты хотел меня убить — убил бы уже. — ответила я. — А ты просишь пельмени. Это другое.

— Может, я жду удобного момента.

— Может, — я пожала плечами. — Но тогда ты переоцениваешь свои силы. Я могу дать сдачи.

Он поднял голову. В глазах — смесь удивления и уважения.

— Ты странная, — повторил он.

— Ты уже говорил.

— Я ещё не раз скажу.

Он доел пельмени, закрыл термос и протянул мне.

— Спасибо. Я пойду.

— Куда?

— Неважно. Главное — не к тебе.

Он встал, отряхнул куртку. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Юля, — сказал он. — Ты хорошая. Слишком хорошая для этого мира. Будь осторожна.

— Я всегда осторожна, — ответила я. — Это ты будь осторожен.

Он усмехнулся и ушёл. Быстро, бесшумно, как тень.

Я стояла с термосом в руках и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Дождь лил как из ведра.

А я думала: «Кто ты, Андрей? И почему я не могу тебя забыть?»

В тот день я не пошла спать. Стояла у окна на девятом этаже, смотрела на пустую скамейку и ждала, когда он вернётся. Он не вернулся.

Но я знала: это не прощание.

Это только начало.

Глава 3

Я проснулась от того, что за окном орала ворона.

Не просто кричала — она издевалась. Сидела на карнизе и выдавала такие рулады, что хоть уши затыкай. Я открыла глаза, посмотрела на телефон — 9:30. Через час первая пара. Я проспала будильник.

Снова.

Я села на кровати, свесила ноги. Голова гудела, как трансформаторная будка. Я не спала эту ночь — вернее, спала урывками, просыпаясь каждый час от любого шороха. Мне казалось, что за дверью кто-то стоит. Или под окном. Или в стене. Я даже вставала дважды, подходила к двери, прижималась ухом к холодному дереву — тишина. Только сосед сверху храпел да лифт где-то далеко гремел.

Паранойя. Заразилась от него.

Я встала, дошла до кухни, налила стакан воды. Выпила залпом. Поставила чайник. Пока грелся, смотрела на свои руки — они всё ещё пахли антисептиком, хотя я мыла их раз десять. Запах въелся в кожу, как память. Я поднесла ладони к лицу, вдохнула. Хлоргексидин, йод, и чуть-чуть — его кровь. Или опять кажется?

Ты должна забыть, Юля. Забыть и жить дальше.

Я достала из холодильника творог — просроченный на день, но ещё съедобный. Понюхала. Вроде нормально. Съела две ложки, запила чаем. Мама бы сказала: «Юля, ты не кормишь себя нормально». Но мама далеко, а я не хотела тратить время на готовку. И деньги на нормальную еду — тоже.

Я оглядела кухню. Маленькая, тесная, с облупившимся кафелем на фартуке и вечно капающим краном. Я живу здесь одна уже третий год, но так и не привыкла к этой казённой бедности. Обои в цветочек — ещё от прошлых жильцов. Холодильник «Минск» 1987 года выпуска, который гудит как трактор. Плита с двумя работающими конфорками. Всё это напоминало мне, откуда я родом, и куда, вероятно, вернусь, если не выучусь.

Я оделась. Джинсы — единственные, которые не протёрлись на коленях. Свитер — мамин подарок на прошлый день рождения, шерстяной, тёплый, с вытянутыми рукавами. Куртка — та самая, с запахом крови. Я её всё-таки постирала, но запах остался. Или мне казалось. Я понюхала рукав — нет, вроде чисто. Но осадок в душе остался.

Выйдя из подъезда, я невольно оглядела скамейку. Пусто. Только мокрые листья и окурок — от его сигареты. «Винстон», синий. Я наступила на него, раздавила каблуком. Зачем запоминать марку сигарет? Зачем вообще думать о нём?

Забудь.

Но пока я шла к остановке, я поймала себя на том, что оглядываюсь. Проверяю, нет ли за мной хвоста. Смотрю на мужчин в кепках — не тот ли Сергей? Вон тот, в тёмной куртке, с зонтом — он слишком долго стоит у ларька. А этот, на автобусной остановке, читает газету, но глаза поднял, когда я прошла.

Юля, ты сходишь с ума. Ты — параноик второго поколения.

***

Университет встретил меня привычной суетой. В коридорах толпились студенты, пахло дешёвым кофе из автомата и потом. Кто-то смеялся, кто-то спорил о зачётах, кто-то спал на подоконнике — вечный студент Петров, который, кажется, не бывает дома. Обычный день. Обычная жизнь.

Я зашла в аудиторию, села на своё место — третья парта у окна. Катя уже была там, листала конспект и одновременно красила ресницы тушью — мастер многозадачности.

— О, живая, — сказала она, поднимая голову. — А я думала, ты сегодня не придёшь.

— Почему?

— Выглядишь как смерть. Под глазами круги, бледная, волосы нечёсаные. — Она наклонилась ближе, и я почувствовала запах её духов — дорогих, цветочных. — Юль, ты в порядке?

— Да, просто не выспалась.

— Врёшь. Ты всегда так говоришь, когда что-то случилось. — Катя отложила тушь и посмотрела на меня серьёзно. — Мы дружим уже три года. Я вижу, когда ты врёшь. Ты не просто не выспалась. Ты... отсутствуешь. Как будто часть тебя где-то в другом месте.

Я промолчала. Катя вздохнула, поняла, что я не расколюсь, и вернулась к конспекту. Но я видела, как она то и дело бросает на меня обеспокоенные взгляды. Катя — хорошая подруга. Она бы поняла, если бы я рассказала. Но я не могла. Не потому, что боялась её реакции — а потому, что боялась втянуть её в эту историю. Чем меньше людей знает, тем безопаснее для всех.

Первая пара — биофизика. Профессор Рыжков, маленький суетливый мужичок с лысиной и вечно потеющими ладонями, рассказывал о мембранных потенциалах. Я делала вид, что слушаю, но мысли были далеко. Я рисовала в тетради какие-то загогулины — и вдруг поняла, что нарисовала букву «Т». Танк. Твою мать.

Я зачеркнула её жирной линией.

Я думала о том, как он сидел на скамейке под дождём. Ел пельмени из термоса. Смотрел на меня своими серыми глазами. И просил: «Пожалуйста, возьми. Ради твоей мамы». В его голосе не было жалости — было что-то другое. Понимание. Он знал, что такое терять близких. Или бояться их потерять.

Ты странная.

Может, я и правда странная. Нормальная девушка на моём месте вызвала бы полицию. Или хотя бы рассказала подруге. А я? Я кормлю бандита пельменями и перевязываю его раны в подсобке аптеки.

Сумасшествие. Чистой воды.

На перемене я вышла в коридор, достала телефон. Пять пропущенных от мамы. Я перезвонила.

— Юля, наконец-то! — голос мамы звучал встревоженно. — Ты почему не отвечаешь?

— Мам, я на парах была. Всё нормально.

— Ты вчера ночью работала?

— Да.

— Ох, дочка, поберегла бы ты себя. Ты же девочка, тебе спать надо. Я смотрела передачу про студентов — они совсем себя не жалеют, а потом болеют.

— Мам, мне нужны деньги. — Стандартный ответ. — Как твои анализы?

— Пришли. Врач сказал, что всё хорошо, операцию пока откладываем, будем лечить таблетками. Но таблетки дорогие, Юленька. Я не знаю...

— Мам, не переживай. Я достану деньги. — Я сказала это раньше, чем подумала. Достану откуда? С неба?

— Ты моя умница. Но не убивайся так. Я лучше без таблеток проживу, чем ты в больницу попадёшь от переутомления.

— Мам, всё будет хорошо. Я приеду на выходных.

— Приезжай, я пирогов напеку. С капустой, как ты любишь.

Мы попрощались. Я убрала телефон и почувствовала, как с плеч свалилась маленькая гиря. Мама будет жить. Операция не нужна. Значит, я могу немного выдохнуть и не брать по три смены в неделю.

Но тут же вспомнила: аптека, Танк, бинты, антибиотики. Деньги, которые он оставил — три тысячи. Я их не взяла. Они лежали в подсобке, придавленные банкой с чаем. Надо будет вернуть.

Или не надо. Чёрт с ними.

***

Вторая пара — биохимия. Моя стихия. Я люблю этот предмет за его логику, за чёткость, за то, что в нём нет места случайностям. Фермент работает или не работает. Субстрат связывается или нет. Всё ясно, всё по полочкам. Здесь нет места чувствам, страхам, сомнениям. Только факты, цифры, реакции.

Профессор Серебряков вызвал меня к доске. Я написала схему гликолиза, объяснила каждый этап, назвала ферменты. Говорила на автомате, как робот. Он кивнул, постучал мелом по столу:

— Хорошо, Юлия. Пять. Но сегодня вы были не в своей тарелке. Что-то случилось?

— Всё в порядке, профессор. — Я улыбнулась дежурной улыбкой. — Немного устала.

— Отдыхайте, молодой человек. Наука никуда не убежит.

Я села на место. Катя шепнула: «Ты машина. Даже уставшая — лучшая на курсе». Я не ответила.

После пары я собралась уходить, но в коридоре меня перехватил незнакомец.

Он был одет в обычную одежду — джинсы, тёмная куртка, кепка. Ничего примечательного, такой же, как сотни других студентов или прохожих. Но лицо... лицо было каменное. Без единой эмоции. Глаза — как у рыбы на прилавке. Мёртвые. И в то же время — внимательные, цепкие. Он смотрел на меня так, будто оценивал: опасна ли я, или просто глупая девчонка.

— Юлия? — спросил он вежливо, даже с лёгкой улыбкой, но улыбка не дошла до глаз.

Я напряглась. Внутри всё сжалось в комок.

— Кто вы?

— Можете звать меня Сергей. — Он слегка наклонил голову. — У меня к вам разговор.

— Я вас не знаю.

— Зато я вас знаю. — Он оглянулся по сторонам — на студентов, снующих мимо, на профессора Рыжкова, который что-то объяснял двум первокурсницам. — Давайте пройдём к окну, чтобы не мешать людям.

Я хотела сказать «нет», развернуться и уйти. Но он уже двигался к окну в конце коридора, и я, как дура, пошла за ним. Ноги сами понесли. Любопытство? Или страх показаться слабой? Не знаю.

У окна было тихо. Только ветер дул в стекло, и за ним мокрые деревья качали голыми ветками. Внизу, на улице, шёл дождь — мелкий, нудный, как моё настроение.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь звучать твёрдо. Но голос чуть дрогнул.

— Передать кое-что. — Он достал из кармана конверт. Белый, плотный, без подписи. — Это вам.

— От кого?

— От человека, которому вы помогли. — Он протянул конверт. — Возьмите.

Я не взяла. Скрестила руки на груди.

— Я ничего от него не хочу.

— Это не подарок. Это плата за услуги и... компенсация морального ущерба. — Он сунул конверт мне в руки, и я, рефлекторно, чтобы он не упал, взяла. — Внутри записка. Прочтите.

Я открыла конверт. Там были деньги — толстая пачка, не меньше пятидесяти тысяч. У меня перехватило дыхание. Пятьдесят тысяч — это моя стипендия за год. Это мамины таблетки на полгода. Это новая куртка, нормальная еда, возможность не считать каждую копейку.

И записка. На простом белом листе, написанная чёрной ручкой, неразборчивым, мужским почерком:

«Молчи — будешь жить. Танк»

Я смотрела на эти слова, и внутри меня поднималась волна. Сначала холод — руки задрожали. Потом жар — бросило в лицо. А потом — ярость. Горячая, дикая, как будто кто-то включил все горелки одновременно. Как он смеет? Как он смеет присылать мне угрозы? И деньги? Покупает моё молчание?