Цветущая слива

Ши торжествовала. Ей было радостно видеть, что жизнь согнула ее сестру так же, как сгибала других людей.

Когда полная отчаяния Ин-эр вернулась в комнату, Мэй затаилась в постели и сделала вид, что спит. Она слышала тихое размеренное шуршание — мать разматывала шелковые ленты, которыми были обернуты ее ноги. Под этот звук Мэй и заснула, а разбудил ее пронзительный визг, доносившийся со двора. Матери рядом не было. Возле ложа аккуратно стояли две крохотные туфельки, в которые девочка смогла бы просунуть разве что ладошку.

Когда Мэй сбежала вниз, Ин-эр уже сняли с дерева, на котором она повесилась, сделав петлю из тех самых шелковых лент. Ее черные волосы разметались по траве, белые руки были раскинуты в стороны, а глаза смотрели в никуда. Отныне Ин-эр пребывала в мире, где жизнь и смерть равны друг другу в своей непостижимости и совершенстве.

Тао проснулась и звала мать. Тетка пыталась что-то соврать, а Мэй словно окаменела. Она пришла в себя, когда Ши принялась рыться в вещах матери, как стервятник копался бы в куче падали.

— Не трогайте, это не ваше! — воскликнула девочка и набросилась на тетку с кулаками.

Та отшвырнула ее.

— Прочь, лягушка!

Цзин старался образумить жену:

— Что ты делаешь? Разве у тебя мало своих нарядов? Прежде надо подумать о похоронах!

Ши обернула к нему искаженное злобой лицо.

— Такой одежды ты мне никогда не дарил! О похоронах? Это обойдется нам в круглую сумму! А что делать с девчонками? Ты не подумал о том, что Ин-эр сделала это нарочно, чтобы оставить на нас своих детей!

Цзин пожал плечами.

— Мы не можем их выгнать.

С того дня все заботы о Тао легли на плечи Мэй. Добавок ее заставили помогать кухарке, которую звали Лин-Лин. Тетка велела племяннице снять нарядное платье и дала другое, старое. Мэй не знала, что сделала Ши с материнскими вещами, пока не увидела на тетке обтягивающее тело платье зеленого атласа, обшитую ярко-красной бахромой накидку и вышитый золотом черный пояс. Различные мелочи и украшения матери тоже перекочевали в сундуки и шкатулки Ши.

В том, что случилось, тетка винила только Ин-эр:

— Поговорка гласит: «Кем родился, тем и будь». Моя же сестрица всю жизнь хотела запрыгнуть повыше, вот и допрыгалась.

Ши упоминала имя Ин-эр не иначе как с осуждением, а «цветущая слива» Мэй превратилась в «лягушку». Цзин укоризненное вздыхал, но не вмешивался. Двоюродные брат и сестры очень скоро стали относиться к девочкам так же, как их родители: презрительно, грубо или равнодушно.

Через неделю после смерти Ин-эр Ши вошла в комнату сестер с шелковыми лентами в руках.

— Теперь мне придется делать то, что поленилась сделать ваша мать! — проворчала она, приближаясь к младшей племяннице.

Поняв, что собирается сделать тетка, Мэй раскинула руки, как раскидывает крылья птица в попытке защитить птенца, и закричала:

— Нет, не трогайте ее!

Тао заревела от страха и спряталась за спину старшей сестры. Не подпуская тетку, Мэй царапалась и кусалась, словно дикий зверек. В конце концов, плюнув с досады, Ши бросила ленты на пол и заявила:

— Была одна лягушка, станет две! Посмотрим, что вы скажете, когда вырастете!

Шло время, и Тао все реже вспоминала Ин-эр. Она прикипела к Мэй всем своим маленьким сердцем, а та защищала и оберегала сестренку, не жалея себя, хотя ей приходилось нелегко. С тех пор как мать оставила ее одну, Мэй жила в бессознательном ожидании чего-то неумолимого и недоброго. В ту весну ее сны были однообразны, тоскливы и расплывчаты, как мазки туши, сделанные кистью неумелого художника. А душу не покидали печаль и тревога.

Глава пятая

Из соображений безопасности или по другим причинам Юйтан Янчу предпочитал обитать в загородных владениях, расположенных в нескольких часах езды от Кантона, а не в самом городе, где у него тоже было несколько домов.

Великолепная каменная лестница, начинавшаяся у подножия большого холма, на котором стоял обнесенный высокой стеной дворец, была такой длинной, что казалось, будто она ведет в небеса. Судя по всему, тот, кто здесь жил, игнорировал поговорку «Небо одинаково удалено от всех».

Ступенька за ступенькой поднимаясь наверх, Кун чувствовал, как шаг за шагом раздвигаются границы привычного мира и прежняя жизнь остается позади. За минувшие дни он навидался немало чудес, теперь же перед его глазами должно было предстать последнее и самое главное.

Ворота были выкрашены в красный цвет, цвет благополучия и счастья; вдоль фасадной стены здания шла широкая веранда. Дорожки сада были вымощены гладкими каменными плитами. В саду росли красивые цветы, аккуратно подстриженные кусты и раскидистые деревья.

Когда Кун, господин Чжун и господин Шон подошли к крыльцу, перед ними во всем великолепии и блеске предстал хозяин дворца. Повелитель. Отец.

Он был одет в дорогую одежду благородных темных тонов, по его спине спускалась длинная, тугая, похожая на толстую черную змею коса. Спутники Куна немедленно повалились ему в ноги, а князь медленно произнес:

— Приехали? Это он?

Его взгляд холодил душу и лишал воли, а голос отдавался в груди, как раскаты грома. Внезапно Кун понял, что погиб. Он ощутил стеснение в легких, темноту в глазах, тяжесть на сердце и в конце концов — головокружительное низвержение в пустоту. Он вмиг позабыл обо всем, чему его учили: не поклонился князю, не поцеловал ему руку, а просто стоял, маленький, испуганный, жалкий, покорно ожидая своей участи.

Юйтан Янчу подошел ближе.

— Киан?

Мальчик осторожно кивнул. Ему чудилось, будто его шею все сильнее стягивает невидимая удавка. Хотя его не повесят, нет. Разрубят тело на части и бросят на корм свиньям!

Тяжелые руки князя опустились на худенькие плечи мальчика.

— Я рад тебя видеть!

Кун почувствовал теплоту и силу рук человека, чьим сыном его вынуждали притворяться, и на мгновение ему почудилось, будто его окутал уютный и мягкий кокон. Ему словно передались уверенность, спокойствие и могущество Юйтана Янчу. Однако стоило ему испытать хоть какое-то облегчение, раздался неприятный скрипучий голос:

— Ты все-таки приказал привезти сюда сына этой презренной китаянки?!

— Это мой сын.

Кун поднял голову. На крыльце стояла старуха. Ее взгляд из-под морщинистых век был внимательным и острым. Это была Сарнай, мать князя, соглядатай его жизни.

— Твой сын? Взгляни на его руки, исцарапанные, со следами ожогов. В них, как и в его душу, въелась грязь!

— Господин! — подал голос Чжун. — Приемный отец мальчика плохо относился к нему, его заставляли работать и даже били.

— Нет ничего плохого в том, что будущий князь рано познал несправедливость жизни. Это способствует здравомыслию и умеренности в страстях, — отозвался Юйтан.

— Это не детеныш тигра, а щенок гиены, трусливо поджавший хвост, — презрительно произнесла старуха. — Ты уверен, что это он?

— На его лице родинка, которую я помню с давних времен.

Сарнай вгляделась в лицо Куна.

— В данном случае это не божественная отметина, а досадный изъян. Прежде чем брать мальчишку в дом, надо устроить ему испытание.

— Зачем? Он без того растерян и напуган. Нужно вымыть его, переодеть и накормить. А испытания пусть устраивает жизнь. Идем, Киан, — сказал князь и небрежно махнул в сторону Чжуна и Шона. — Я подумаю, как вас наградить.

Княжеские покои вызвали у Куна ощущение необычайного простора. Тени деревьев, растущих вокруг дворца, ложились на стены ажурным покровом, кроме того, здесь висело много надписей тушью и золотом на красной бумаге. Комнаты были обставлены мебелью дорогих пород дерева, там было немало керамики с легкими, словно тающими узорами, лаковых шкатулок, изделий из слоновой кости и эмали.

— Мать говорила тебе обо мне? — спросил Юйтан, усадив мальчика на диван.

Кун помотал головой.

— Вот как? Ничего, у нас будет время узнать друг друга. Не думай, что тебя ждет легкая жизнь. Тебе придется многое наверстать. Научиться ездить верхом, владеть оружием, повелевать слугами, читать и писать. У тебя будут свои покои и собственная свита.

Вспомнив, о чем всю дорогу твердили княжеские вассалы, Кун нерешительно произнес:

— Я могу взять себе в спутники сыновей господина Чжуна и господина Шона?

Юйтан нахмурился.

— Не называй их господами, они твои слуги. Мы ведем свой род от первых маньчжурских императоров и подчиняемся лишь великому сыну Неба[1]. Не советую брать в соратники китайцев — в решающий момент они могут тебя предать.

Кун растерянно молчал, и князь смягчился:

— Понимаю, ты провел среди них десять лет и даже не знаешь родного языка. Я пришлю к тебе этих мальчишек, но ты не должен забывать о том, кто они, а кто ты.

Кун кивнул. Он помнил, что в его руках не только собственная жизнь, но и судьбы других людей, и это придавало ему отчаянное мужество.

— У тебя есть еще какие-нибудь желания? — спросил Юйтан.

Собравшись с духом, Кун произнес:

— Я хочу деревянную лошадку, каких продают на базаре.

Князь рассмеялся и потрепал его по волосам.

— Ты уже большой для таких игрушек! Я подарю тебе настоящего коня и хороший меч!

Вскоре чистый и переодетый Кун очутился в саду. Здесь были искусственные горы, водоемы и острова. То был таинственный храм из листвы, трав, мха, населенный загадочными существами. Внезапно Кун почувствовал, как в нем пробуждается фантазия. Он подумал о том, сколько интересных жизней мог бы прожить в этом саду, какие немыслимые истории был способен разыграть среди этих зарослей.

Он не заметил, как к нему подошли два мальчика и растерялся. У Куна никогда не было друзей. Он позабыл о словах Юйтана, и ему почудилось, что эти хорошо одетые, уверенные в себе мальчишки станут смеяться над ним. А они вдруг упали на колени и поцеловали подол его одежды. Ошеломленный, Кун отшатнулся и, не зная, как исправить положение, неожиданно произнес:

— Давайте поиграем?

От удивления мальчишки разинули рты. Но они тоже были детьми, а дети быстро откликаются на подобные предложения. Прошло немного времени, и они уже носились друг за другом с восторженными воплями, прятались, сражались, сооружали крепости, искали клады. Одного из мальчиков звали Хао, а другого Дин: Куну очень хотелось, чтобы эти презираемые князем маленькие китайцы стали его верными спутниками.

Он вернулся в дом разгоряченный, с сияющими глазами. Безмолвный слуга с поклоном подал ему мокрое полотенце, чтобы он мог обтереть лицо и руки. Увидев палочки, Кун оробел — в доме Бао все ели руками. В дороге Чжун и Шон хорошо кормили его, но, увлеченные своими разговорами, не обращали внимания на то, как он ест.

— Давай я покажу, как это делается, — мягко предложил князь, и мальчик вновь с удовольствием ощутил прикосновение его больших теплых рук.

За обедом, пока Кун пытался орудовать палочками, Юйтан Янчу рассказывал сыну о своих владениях и о той жизни, какой ему предстояло жить.

Обязанности правителя Гуандуна перед императором состояли в отсылке в столицу ежегодного налога и поддержании порядка в провинции. Юйтан Янчу представлял в своем лице неограниченную власть, он имел право распоряжаться жизнью и смертью своих подданных. Он чинил суд и расправу, издавал указы, имел свое войско и, согласно традиции, никому не доверял.

Так, во дворце был подземный ход, о котором знали лишь Сарнай, Юйтан, его ныне покойная жена, а теперь — и вновь обретенный сын. Ни наложницы, ни слуги не имели о нем ни малейшего понятия.

— Только младенцу неведомо, что милости Неба непостоянны: даже такие, как мы, могут угодить в опалу. Я сегодня же покажу тебе потайную дверь, хотя спасаться бегством — последнее средство для благородного человека.

Юйтан верил Куну. А вот Сарнай — нет. Она следила за ним и постоянно пыталась заманить в ловушку. Так однажды, когда мальчик разглядывал инкрустированную жемчугом шкатулку сандалового дерева, старуха сказала:

— Наверное, этот жемчуг напоминает тебе тот, какой носила твоя матушка?

Он не заподозрил подвоха и ответил «да». Сарнай тут же разразилась зловещим хохотом:

— Ему невдомек, что жемчуг может носить только жена дворянина, а никак не купца! Он поддакнул бы, даже если б я сказала, что его приемный отец надевал желтый халат![2]

— Оставь его, — сказал Юйтан. — Возможно, то было ожерелье из фаянса или белой глины. Откуда мальчику разбираться в украшениях? К чему эти придирки? Чего ты хочешь добиться?

— Чтобы ты увидел истину: этот ребенок — не твой сын.

— Значит, я сделаю из него своего сына! — в сердцах ответил Юйтан, и эта фраза изменила ход мыслей Куна.

Если прежде он пытался притвориться законным отпрыском князя, то теперь решил приложить все усилия к тому, чтобы стать им. Он быстро понял, что должен быть храбрее, сильнее, умнее других, и прежде всего — своих новых товарищей. Сделаться их не назначенным, а настоящим предводителем, чувствовать себя среди них не тенью, а солнцем.

Юйтан сдержал слово и подарил сыну рыжего, как пламя, коня редкой породы, которого звали Айжин[3].

И Дин, и Хао отлично ездили верхом, так, будто родились в седле. Кун не успевал моргнуть глазом, как они вскакивали на спину коня, дергали повод, толкали пятками, и тот несся вперед горделивой и плавной рысью.

Собственное же тело казалось Куну деревянным, ноги слабыми, а пальцы — неловкими. Он не чувствовал лошади, вдобавок отчаянно боялся высоты, но говорил себе, что хотя Ниу была навеки привязанной к земле крестьянкой, она родила его от маньчжурского воина, того, кто все-таки ближе к Небу. Он знал, что должен избавиться от страха быть разоблаченным, от робости перед Юйтаном и Сарнай. Сделаться горделивым, независимым, дерзким. Превратиться из Куна Синя в Киана Янчу.

[1] Император.

[2] Одеяния желтого цвета были разрешены только императору и принцам.

[3] Золото (маньчж.)

Глава шестая

Когда Мэй очутилась на кухне, первое, на что обратила внимание Лин-Лин, были, конечно, ее ноги.

— Странно, что мать не стала их бинтовать! С такими большими ступнями нелегко удачно выйти замуж.

— Зато я могу бегать, — сказала Мэй, и Лин-Лин покачала головой.

— От судьбы убежать нельзя.

Мэй надолго умолкла. Потом тихо спросила:

— Почему мама так поступила? Как она могла бросить меня и Тао?

— Потому что испугалась жизни, хотя жизни боится тот, кто думает лишь о себе, — отрезала кухарка.

Мэй попыталась уцепиться за последнюю соломинку:

— Разве отец не может приехать и забрать нас с сестрой к себе?

Лин-Лин покачала головой.

— Твоя мать была одной из десятков его наложниц, а вы — одни из полусотни его детей. К тому же тебя родила китаянка, а он маньчжур. Когда вырастешь, не связывайся с ними, что бы они ни сулили. Наши мужчины для них рабочий скот, а женщины — вещи для забавы. Всегда слушай, что я говорю, я никогда не научу плохому, а только тому, что пригодится в жизни.

Под бдительным оком Лин-Лин Мэй училась всяким пусть и полезным, но неприятным вещам — ощипывать птицу, потрошить рыбу. Кроме того, она следила за Тао и убирала в доме. Закончив дела, Мэй спускалась в сад, подходила к дереву, на котором повесилась мать, и обнимала его ствол. По иронии судьбы это была слива. Цзин хотел ее спилить, но девочка закатила истерику, и дерево не тронули. Неважно, что тетка надавала ей пощечин и плевалась ядом — зато теперь Мэй могла тайком излить свое горе.

Кора дерева казалась прохладной и гладкой, будто омытой невидимыми слезами. Когда Мэй говорила со сливой, ей казалось, что она обращается к Ин-эр, хотя на самом деле она взывала к мужеству собственного сердца. Оно требовалось, когда двоюродный братец дергал ее за волосы с противным смехом и опасным огоньком в глазах, и когда подруги Ши укоризненно качали головами и шептались:

— Какой бесстыжей женщиной нужно быть, чтобы столь бессмысленно разрушить собственную жизнь, да еще посадить на шею родственников своих детей, к тому же девочек!

Однажды Лин-Лин сказала Мэй:

— Было бы неплохо, если бы ты выучилась какому-то ремеслу. Нет ничего хуже, чем быть служанкой у чужих людей, а у своих — и подавно. Моя сестра и племянница работают в мастерских, где выращивают шелкопряда и разматывают шелковые нити. Ты бы тоже могла туда устроиться. Поскольку мало надежды выдать тебя замуж, ты должна выбрать для себя дело, которое со временем сможет тебя прокормить.

— Я не смогу выйти замуж из-за моих ног? — спросила Мэй.

— Прежде всего потому, что едва ли твоя тетя даст тебе приданое!

— А разве она отпустит меня в мастерскую?

— Я с ней поговорю. Скажу, что слышала, как соседи болтают о том, что госпожа Ши сделала сироту служанкой вместо того, чтобы приставить ее к полезному делу. К тому же в мастерских платят деньги — станешь отдавать их своим родственникам, и, глядишь, они будут лучше относиться к тебе. Да и кормежка там бесплатная.

— А кто присмотрит за Тао?

— Я присмотрю.

К удивлению Мэй, тетка согласилась. Девочка была рада вырваться из ненавистного дома, к тому же ее прельщали мысли о шелке: воображение рисовало волны тканей, казалось, сотканных из радости и света.

В условленное время за Мэй зашла сестра Лин-Лин и повела девочку в мастерскую. Над морем занимался рассвет, но прибрежные воды были еще темны. В городе постепенно загорались огни: Кантон медленно вырастал из ночной темноты. Тело пробирал утренний холод, и Мэй охотно прибавила бы шагу, но Циу и ее дочь шли еле-еле. Когда они добрались до мастерской, которая находилась на окраине города, солнце поднялось из-за горизонта и легло на вершину одного из домов, чем напомнило Мэй красный шарик на остроконечной шляпе отца.

Вопреки ожиданиям, девочка не увидела в мастерской никакого шелка. Здесь были ряды деревянных полок, больших плетеных корзин и огромных котлов, в которых закипала вода. В помещении было душно и жарко, одежды работниц были серыми от пота, пряди волос прилипли к лицу. Девочка ничего не понимала, и Циу принялась объяснять, что к чему. Мэй поручили снимать с полок коконы шелкопряда и складывать их в корзины — это была самая простая работа, не требующая ума и сноровки.

Другие женщины и девочки волокли корзины к котлам и осторожно опускали коконы в кипящую воду. Опытные работницы разматывали нити. Мэй сказали, что нить должна быть одинаковой толщины, светлая, чистая и блестящая. Самые искусные мастерицы могли размотать в день до пяти лянов[1] шелка — больше не удавалось сделать почти никому.

Едва приступив к работе, Мэй поняла, что ей придется иметь дело с изнанкой той красоты, к какой она привыкла в прежней жизни. Очень скоро она стала задыхаться от пара и томилась по глотку свежего воздуха. Несмотря на здоровые ноги, Мэй двигалась медленнее других работниц, и на нее беспрестанно покрикивали. Тело превратилось в комок ноющих мышц, а голова напоминала раскаленный шар. Окружающие люди открывали рты лишь для того, чтобы сказать: «подай!», «принеси!», «живее!»

Когда Мэй уже не видела конца этой пытке, женщины вдруг засуетились больше обычного, а потом потянулись к выходу. Во дворе росло несколько тенистых деревьев. Работницы уселись под ними, с облегчением вытягивая ноги, вытирая потные лбы, доставая из-за поясов простенькие дешевые веера. Казалось, десятки огромных бабочек заработали крыльями, навевая желанную прохладу.

Мэй выпила воды и принялась ждать обещанного бесплатного обеда. Две женщины вынесли из помещения дымящийся котел. Мэй поспешила к нему, боясь, что ей не хватит пищи, и с изумлением отшатнулась: посудина была полна уже очищенных от оболочки вареных куколок шелкопряда!

— Ешь, — строго сказала Циу. — Куколки — полезная и вкусная пища, у той, кто их ест, лицо будет чистым и гладким, как шелк!

Однако Мэй с отвращением помотала головой и отошла подальше.

Когда в конце невыносимо долгого и трудного дня, обессилевшая и голодная, девочка вернулась домой, тетка набросилась на нее с упреками в том, что в доме полно работы, и приказала немедленно заняться делами. Подошла Тао и принялась хныкать: она привыкла к обществу сестры и постоянно следовала за ней.

— Стоило тебе уйти, она так разревелась, что я с трудом ее успокоила, — сказала Лин-Лин и спросила: — Проголодалась? Пойдем, я тебя накормлю.

На кухне Мэй уселась на плетеный табурет и принялась быстро жевать рис и маринованную редьку.

— Когда получишь деньги, не вздумай отдавать все тетке, — сказала Лин-Лин и, вынув из стены камень, показала небольшую дыру. — Что удастся припрятать, клади сюда. Придет время — пригодится. Ну как работа?

— Я думала, там яркие ткани, а там — гусеницы, — со вздохом промолвила Мэй.

— Шелк — это для тех, кто наверху, — Лин-Лин показала на потолок, — а мы внизу, поэтому нам — то, из чего его делают. Мы работаем, а они развлекаются, мы плачем, а они смеются.

— Так будет всегда?

Кухарка задумалась.

— Не знаю. Возвыситься всегда труднее, чем очутиться в грязи.

— Почему?

— Больше всего на свете жизнь не любит давать ответ именно на этот вопрос.

Мэй пригорюнилась. Что есть жизнь? Ин-эр говорила, что она похожа на огромный свиток, который постепенно разматывается, с каждым мгновеньем являя нечто новое и неизвестное. Вместе с тем он уже написан от начала и до конца. Если б можно было прочесть его прямо сейчас! Тогда, наверное, удалось бы чего-то избежать, а что-то приблизить. А так только и остается ждать неведомого, считая тяжкие дни и теряя крупицы надежды на перемены к лучшему.

[1] [1] Лян — мера веса 31,2 г, а также старая китайская денежная единица.

Глава седьмая

Год, когда Киану Янчу исполнилось восемнадцать лет, выдался на редкость неурожайным из-за сменявших друг друга жестоких наводнений и засух. Кроме того, крестьяне страдали от непосильных повинностей и несправедливых поборов. В Поднебесной солдаты традиционно презирались за свое ремесло. Маньчжуры возвысили военных, превратив их в особое привилегированное сословие, получавшее немалое жалованье и не принимавшее участия ни в торговле, ни в обработке земли. Львиная доля выгодных государственных постов доставалась завоевателям. Лишь немногие знатные и преданно служившие маньчжурским правителям китайцы могли похвастать высокими должностями.

Между тем простые жители Поднебесной ели траву и кору деревьев, на улицах городов и деревень валялись трупы. Рынки опустели. Многие горожане перебивались мясом собак, кошек и крыс. На дорогах люди просили милостыню, многие продавали своих детей. Несколько десятилетий господства маньчжуров над китайским народом не принесли последнему ничего, кроме унижений и голода.

Во дворце Юйтана Янчу ничего не изменилось. Там по-прежнему ели жареного карпа, креветок свежего улова, суп из ласточкиных гнезд и засахаренные фрукты. Одевались в шелка и покупали драгоценности.

Накануне очередного дня рождения сына князь решил сделать ему подарок. Позвав юношу, он сказал:

— Полагаю, тебе пора стать мужчиной. Наверное, это должно было случиться гораздо раньше, но я считал, что ты должен закончить обучаться тому, чему было необходимо научиться в первую очередь. В общем, в соседней комнате тебя ждет девушка. Не бойся оскверниться, ее прелести чисты — она девственница.

— Она станет моей наложницей? — спросил Киан.

Юйтан нахмурился.

— Нет. Прежде чем взять наложницу, ты должен жениться на знатной маньчжурке. До того времени можешь развлекаться, но — никаких привязанностей и прочных связей.

— Тогда что с ней будет?

— Не думай об этом. Ее родители получат обещанную награду. Этого хватит для того, чтобы выдать ее замуж.

Поклонившись отцу, Киан вышел за дверь.

Юная китаянка была одета в платье, затканное узором из кленовых листьев. На ее крохотных ножках красовались шелковые башмачки с загнутым остроконечным носочком. Ее глаза напоминали лепестки темных цветов, а губы — алых. Волосы струились вдоль тела подобно водопаду темного шелка. Она собиралась упасть к его ногам, но Киан ее остановил. Он хотел спросить, как ее зовут, но потом передумал. Не все ли равно?