Выдать замуж ведьму-фею

— Ты пришла, — раздался голос за спиной — низкий, чуть хрипловатый, с теми самыми паузами между словами, которые я запомнила на всю жизнь.

Я обернулась, и сердце пропустило удар. Ричард стоял у фонтана, в том же тёмно-синем камзоле, что и на балу, расшитом серебряной нитью по воротнику и манжетам — я помнила каждую строчку, каждую петлю, потому что тогда, на балу, я разглядывала их, не зная, куда деть глаза от смущения. Его волосы были слегка растрёпаны — непослушная прядь падала на лоб, и он не убирал её, будто ему было всё равно. Глаза его — серые, с тёплым золотистым отливом, который появлялся только в магическом свете, — были серьёзны до предела, в них не было обычной его насмешливости, лишь глубокая, почти болезненная тоска, и он смотрел на меня так, будто ждал целую вечность, будто счёты времени давно потеряли смысл, и осталось только ожидание. В его руке была роза — не простая, а та, что я любила больше всего, белая с серебряным краем, и на её лепестках дрожали капли росы, каждая из которых отражала одну из двух лун. Он держал её так бережно, будто она была хрупче стекла, и я заметила, что его пальцы слегка дрожат — так же, как дрожали его руки, когда он впервые надел на меня брошь.

— Я не знала, что ты позовёшь, — сказала я, и голос мой звучал тихо, почти робко, как у девочки, которая боится спугнуть удачу. Горло сжалось, и каждое слово давалось с трудом, будто я выталкивала их из ваты. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не давала им пролиться — я не хотела, чтобы наш разговор начался с мокрых щёк.

— Я зову тебя каждую ночь, — ответил он, и в его голосе проскользнула та же хрипотца, которая была у него, когда он говорил о чём-то важном и личном. — Просто ты слышишь только сегодня. — Он сделал паузу, и я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Я не переставал звать. Даже когда мои собственные голосовые связки срывались на шёпот. Я искал тебя в каждом отражении, в каждой капле дождя, в каждом пламени свечи. И сегодня ты услышала.

Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах — драконья кожа, сосновая смола, лёгкая горчинка восковых свечей и что-то ещё, личное, только его, что невозможно было описать словами: запах грозы и старого пергамента, смешанный с теплом тела. Он остановился в шаге от меня, не решаясь коснуться, и я видела, как его руки, опущенные вдоль тела, сжимаются в кулаки и разжимаются, словно он боролся с желанием протянуть их ко мне. Воздух между нами стал плотным, вязким, наполненным электричеством, и я чувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела в его глазах отражение двух лун — золотой и серебряной, они плавали в его зрачках, как два маленьких корабля.

— Я скучаю, — сказал он просто, и от этой простоты у меня перехватило дыхание. — Я не знаю, как объяснить это словами. Я искал тебя. Через магию, через сны, через старых знакомых, даже через тех, кого я не должен был тревожить. Я бы перевернул этот мир, если бы знал, где ты. Я бы разобрал по кирпичикам каждый камень в Дартисе, если бы это помогло мне найти ту трещину, через которую ты проскользнула. Ты ведь тоже ищешь меня? — спросил он, и его голос сорвался на последнем слове, стал тоньше, уязвимее, и я увидела, как его ресницы дрогнули.

Я кивнула, и в этот миг слёзы, которые я сдерживала, наконец прорвались — они потекли по щекам горячими дорожками, оставляя солёный след. Я чувствовала, как капли падают на траву, и на том месте, где они касались земли, вспыхивали крошечные серебристые цветы, похожие на те, что росли вокруг нас. Я не вытирала слёзы — они текли свободно, и я позволяла им течь, потому что они были единственным доказательством того, что это происходит наяву, что я не сплю, что он действительно стоит передо мной.

— Я ищу. Каждый день, — сказала я, и голос мой прерывался, дрожал, как лист на ветру. — Я ношу твою брошь и пытаюсь пробить стену между мирами. Я перечитала все книги, все тетради, все записи бабушки. Я сижу в своей лавке и вглядываюсь в хрустальный шар, пока глаза не начинают слезиться. Я говорю твоё имя в пустоту, и мне кажется, что стены реагируют, но я не знаю, как преодолеть расстояние. Я не знаю, достаточно ли моей любви, чтобы проложить мост между нами.

— Я знаю, — он улыбнулся, и улыбка его была печальной, такой печальной, что у меня сжалось сердце, словно в кулаке. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которых я раньше не замечала, и я поняла, что он тоже истончился от ожидания, что он тоже проводит ночи без сна. — Я чувствую. Твоя магия — она сильная. Она пахнет тобой — мятой, старым деревом и чем-то горьким, как полынь. И она тянется ко мне через всё это пространство, через все эти слои реальности. Я чувствую её, когда закрываю глаза, когда ложусь спать, когда я стою на балконе и смотрю на луну. Но между нами — расстояния, которые я пока не могу преодолеть. Я перепробовал всё: ритуалы, которые знали только мои предки, артефакты, собранные из разных миров, даже призвал драконьего хранителя, который сказал мне, что путь закрыт, пока не придет время. Но я не верю хранителям. Я верю только себе и тебе.

Он поднял руку, но замер на полпути, словно боялся, что его пальцы пройдут сквозь меня, как сквозь дым. Я видела, как воздух между нами искрится, как светятся магические розы вокруг нас ярче, словно они тоже ждали этого момента. Его ладонь дрожала, и я чувствовала, как тепло исходит от неё даже на расстоянии.

— Но я обещаю: я найду способ, — продолжил он, и голос его стал твёрже, как будто он давал клятву, которая была нерушима. — Я верну тебя. Даже если для этого придётся бросить всё: трон, империю, всё, что у меня есть. Трон — это просто кресло, империя — просто карта. А ты — это то, что сделало меня живым. Я верну тебя, потому что ты — мой выбор. Ты — моё сердце.

Я хотела ответить, но слова застревали в горле — они были слишком тяжёлыми, слишком большими для моего распухшего от слёз языка, и я чувствовала, как они комкаются где-то в груди, не находя выхода. Вместо них я протянула руку и коснулась его лица — во сне это было возможно, и я чувствовала тепло его кожи, живую, настоящую температуру, которая исходила от его скулы, от той лёгкой щетины, что уже начала пробиваться к вечеру, от его губ, которые чуть дрожали под моими пальцами. Это было реальнее, чем всё, что я видела за последние три месяца на Земле — реальнее серого неба, реальнее запаха мокрого асфальта, реальнее голосов клиентов, которые просили настойки и гадания. Я чувствовала, как его дыхание касается моих запястий, тёплое и прерывистое, как биение пульса под его виском отдаётся в моих подушечках, как вена на его шее пульсирует в такт моему сердцу, и я знала, что мы бьёмся в одном ритме, как две половины одного целого.

— Я жду, — сказала я наконец, и голос мой вырвался наружу хриплым, надломленным шёпотом, сквозь слёзы, которые лились по щекам и падали на траву, превращаясь в светящиеся капли. — Я буду ждать сколько нужно. Я буду ждать год, десять лет, всю свою жизнь — если понадобится. Только приди за мной. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одну, с этим серым небом и этой пустотой. Пожалуйста, — повторила я, и в голосе моём звучала такая мольба, какой я никогда не позволяла себе наяву, потому что наяву я должна была быть сильной, собранной, взрослой ведьмой, которая держит лавку и советы для чужих судеб.

— Я приду, — сказал он, и его голос был твёрже, чем когда-либо — в нём звучала сталь и обещание, которое не могло быть нарушено, потому что оно было выковано не в горне, а в самом центре его существа. — Обещаю. Клянусь двумя лунами Дартиса, клянусь своей кровью, которая течёт так же, как твоя. Я приду.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, почти невесомо, как касание крыла ночной бабочки, но в этом прикосновении было столько тепла, что я почувствовала, как оно разливается по всему моему телу: начинается от точки на лбу, где его губы коснулись кожи, и растекается вниз, по затылку, по шее, по плечам, по рукам, до самых кончиков пальцев, согревая каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв, который за три месяца успел остыть и съёжиться. Его дыхание коснулось моих волос, и я уловила тот самый запах, который искала в каждой земной вещи — драконья кожа, сосновая смола, горьковатый воск свечей, и что-то ещё, что я не могла назвать, но что врезалось в мою память как собственное имя.

А потом его образ начал таять. Он становился прозрачным, как утренний туман над озером в Дартисе, когда солнце только начинает подниматься и испаряет влагу с водной глади, оставляя лишь призрачные нити, которые плывут над камышами. Его контуры теряли чёткость: сначала исчезли пуговицы на камзоле, потом складки ткани, потом линия плеч, и я видела, как его лицо становится размытым, как акварель под дождём, а глаза, эти серые с золотым отливом глаза, всё ещё смотрели на меня с той же силой, с той же болью и любовью, даже когда их форма начала расплываться.

— Не уходи, — прошептала я, и голос мой сорвался на животный, детский плач, которого я не слышала от себя уже много лет. — Пожалуйста, не уходи. Я не знаю, что делать без тебя. Я не знаю, как просыпаться и не видеть тебя рядом. Я не знаю, как дышать этим воздухом, который не пахнет тобой.

— Я всегда с тобой, — донеслось уже издалека, словно его голос доносился сквозь слой ваты, сквозь толщу воды, сквозь миллионы миров. — Ты чувствуешь меня. Просто помни. Помни каждое слово. Помни мои руки, мой голос, моё обещание. Ты не одна. Никогда. Даже когда кажется, что стены смыкаются — я внутри тебя.

И я проснулась.

Я открыла глаза, и первое, что я увидела, — бледный, серый потолок с той самой трещиной, которая каждое утро напоминала мне о том, что я здесь, на Земле. Комната была залита серым светом утра — тем особенным, молочным светом, который бывает только в конце октября, когда солнце слишком слабо, чтобы пробиться сквозь облака, и всё вокруг кажется недоэкспонированным снимком. Дождь всё ещё шёл за окном, и его капли стучали по стеклу с тем же ритмом, что и вчера, — равномерным, усыпляющим, безжизненным. Но где-то на востоке, за крышами соседних домов, за тополями с голыми, мокрыми ветвями, появился слабый просвет — полоска бледного, почти невесомого золота, которая пробивалась сквозь серую пелену, как тонкая нить, прошивающая мокрую ткань. Этот просвет был таким слабым, что я могла бы принять его за игру воображения, если бы не одно "но".

На моей груди лежала брошь.

Я не помнила, чтобы клала её туда перед сном — обычно она ночевала на тумбочке, и я засыпала, глядя на её очертания в темноте. Но сейчас она лежала прямо на моём сердце, в ямке между ключицами, и была слегка тёплой, как будто её только что держали в чьих-то ладонях — не просто комнатная температура, а именно тепло живого тела, то самое тепло, которое я ощутила за мгновение до пробуждения. Я коснулась её пальцами, и металл отозвался лёгкой пульсацией, будто внутри него билось крошечное сердце, слабое и быстрое, как у птенца. Я провела по её ветвям, и мне показалось, что я всё ещё чувствую на лбу прикосновение его губ — невесомое, но бесконечно реальное.

Я прижала брошь к сердцу — прижала так крепко, что её края вдавились в кожу, оставляя следы, — и заплакала. Это были не те слёзы, которые текли по моим щекам последние три месяца по ночам — горькие, солёные, отчаянные. Это были другие слёзы: тёплые, лёгкие, как тот самый майский дождь в Дартисе, который я запомнила навсегда. Они текли по моим щекам, и я не вытирала их — пусть себе текут, пусть омывают эту усталость, которая осела на моих плечах, как ржавчина на старом ключе. Он был там. Он искал меня. Он чувствовал меня так же, как я чувствовала его, — каждой клеткой, каждым вздохом, каждым ударом пульса, который теперь бился в унисон с его собственным. Я лежала в кровати, слушая, как дождь стучит по стеклу, и знала, что теперь я не одна. Даже если между нами — миллионы миров, слоёв реальности, стен, которые я не могу пробить, — он придёт за мной. А я буду ждать. И искать. И помнить.

Я села на кровати, и простыни скользнули по моей коже, холодные и влажные от пота — я не заметила, когда вспотела, но теперь чувствовала, что моя ночная рубашка прилипла к спине, и мурашки побежали по позвоночнику от контраста между теплом внутри и прохладой комнаты. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, сжимая себя в клубок, как ёжик, который только что пережил первую зимнюю стужу. Брошь я продолжала держать в ладони, сжимая её в кулаке, и чувствовала, как её тёплый металл касается моей кожи, продолжая напоминать о сне.

Я долго смотрела в окно. Снег наконец пошёл сильнее — он падал не редкими, тающими хлопьями, а настоящей белой пеленой, которая ложилась на серый асфальт, на крыши машин, на голые ветки тополей, покрывая их пушистой, сияющей шапкой. Снежинки кружились за стеклом, каждая — крошечное, хрупкое чудо, которое существовало лишь несколько секунд, прежде чем растаять или слиться с другими. И в этом сне, в этом его движении, в том, как он мягко подсвечивал серое утро, мне померещился отблеск того самого розового солнца, которое каждое утро вставало над Дартисом. Он был слабым, почти неуловимым, но я видела его — оттенок малинового и золота, который дрожал на поверхности белых снежинок, как воспоминание, которое не хочет умирать.

— Я помню, — прошептала я в пустоту комнаты, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Я помню каждое слово. Я помню, как пахла та роза. Я помню, как дрожали твои руки. И я верю тебе. Я верю, что ты придёшь. Я верю, что это был не просто сон, а мостик, который мы построили вместе, через все эти расстояния.

Я подошла к окну, и кафельный пол под босыми ногами был холодным, почти ледяным — я почувствовала, как стужа поднимается от пяток к икрам, но не обратила на неё внимания. Я коснулась пальцами холодного стекла — оно было влажным от испарений, и мои отпечатки остались на нём, два полупрозрачных пятна, которые медленно затягивались туманом. Я прижала ладонь к стеклу, и на мгновение мне показалось, что я чувствую, как за ним, за этим серым днём, есть что-то ещё — не просто город, не просто осень, а та самая тонкая грань, которая отделяет меня от Дартиса. И в этот момент где-то внутри меня зажглась маленькая искра. Она была слабой, как огонёк спички в ветреную погоду, но она была живой. Она пульсировала у меня в груди, рядом с брошью, и я знала, что это — надежда. Или магия, которая наконец перестала прятаться. Или просто знание, которое пришло из сна, из тех слов, что он сказал мне, — что всё будет хорошо, что я не потеряна, что меня ждут.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам, я улыбнулась — широко, до боли в скулах, до тех самых морщинок в уголках глаз, которые появляются только у по-настоящему счастливых людей. И эта улыбка была настоящей. Впервые за три долгих, серых, земных месяца мои губы сложились в улыбку, которая не была натянутой, не была фальшивой, не была вежливой маской для клиентов.