Запретная Луна. Тайна нашей крови

Анастасия Николенко-Крылова

Запретная Луна. Тайна нашей крови

ПРОЛОГ

В лазарете пахло травами, кровью и приближающейся смертью. Эйдан сидел у постели умирающего отца уже третий час, не двигаясь и не произнося ни слова. Стройный, с аристократичными чертами лица и бледной кожей, он казался сотканным из неподвижного лунного света. Лишь изредка по предплечьям пробегала судорожная волна силы, и на коже проступали всполохи белоснежной шерсти — зверь внутри нервничал, чуя конец жизни своего отца и вожака. Длинные, густые волосы цвета нетронутого снега были небрежно стянуты в низкий хвост, открывая острые скулы и тонкую линию челюсти. Его глаза — льдисто-голубые, отдающие серебром в царившей вокруг полутьме, — здесь и сейчас казались почти потусторонними.

Эйдан, наследный принц стаи Белого Яра смотрел, как за узким окном башни Сумеречного дворца сгущалась пелена ночи. Длинные тени всё ближе подползали к краю кровати уходящего в небытие Великого волка — Торна Белоярова. Тот, кто ещё утром был полным сил предводителем стаи, сейчас походил на собственную тень: бескровные губы, восковая кожа, а из небольшой раны в боку, под самыми рёбрами, расползались чёрные нити — яд, которому лекари не знали названия и не могли подобрать противоядие. Ядовитые ветви тянулись по венам всё дальше, оплетая тело вожака медленной, неотвратимой гибелью.

— Подойди, — едва слышно прохрипел Торн.

Эйдан склонился ближе и вздрогнул, когда отец неожиданно резко вцепился в его руку:

— Это это Орин — закашлялся умирающий вожак. — Я знаю. Он говорил, что я я веду стаю к гибели. Он хотел убрать меня и посадить на трон тебя.

Эйдан сжал челюсти. Значит, Орин. Жрец с белёсыми глазами, решающий судьбы ухмылкой.

— Я убью его, — сказал он спустя минуту молчания.

— Нет, сынок. — Торн закашлялся, выплёвывая чёрные сгустки отравленной крови. — Сначала выслушай. Ты должен узнать правду. Всю! И она она тебе очень не понравится.

Дрожащей рукой король стянул с шеи массивный золотой медальон с вырезанной волчьей головой — родовую печать Ледяного Света.

— Возьми его. В нём хранятся мои воспоминания И помни: несмотря ни на что, - ты мой сын!

Молодой оборотень принял медальон, еще хранивший тепло умирающего. Он сжал его в ладони так сильно, что металл громко звякнул, - и этот звук показался слишком громким в тишине лазарета.

— Защити защити мою дочь Илану! — прошептал вожак. — И прости меня. За всё! — Торн замолчал и поморщился от резко нахлынувшей тошноты. И он сам не мог ответить на вопрос, то ли мутило его от воспоминаний и правды, которую он вынужден был озвучить своему сыну, то ли от чёртова яда, пролезающего всё глубже в его тело, туда, где теплился разум. Из последних сил Торн приподнялся на локтях, широко открыл глаза и выдохнул:

— Теперь ты — вожак! — и упал без сил на подушки.

По телу Торна побежали волны густой серой шерсти с алыми всполохами — тело судорожно пыталось запустить переход в волчью форму, но яд уже забрал у него остатки лунной силы. Глаза старого волка налились кроваво-красным светом — последней вспышкой былого могущества. Но всё было напрасно: шерсть отступила. Лицо Торна стало гладким, спокойным и почти молодым. И в этот миг лунный луч ворвался в комнату и коснулся груди отца. Эйдан понял — или ему показалось? — Лунная богиня приняла его.

Эйдан остался один. Он разжал ладонь и посмотрел на печать. На холодном металле остался липкий след — кровь отца. Он на мгновение задумался, а затем надел символ власти на шею, - и тот сразу показался тяжелее, чем был на самом деле, будто в нём хранилась не только память отца, но и его воля. Всю жизнь он был наследным принцем стаи Ледяного Света. Теперь же стал королём, который должен выполнить последнюю просьбу отца: защитить Илану. Раз так, то он сделает это, чего бы ему ни стоило.

За окном послышался протяжный, усиливающийся с каждой секундой вой — стая провожала ушедшего к богине предводителя. Это была их волчья тризна, последняя дань уважения тому, кто столько лет вёл их в этом мире людей. Эйдан в последний раз посмотрел на застывшее лицо отца: оно было спокойным и странно чужим. Казалось, Торн уснул — если бы не запах смерти, пропитавший всё вокруг своей гадкой сладостью.

«Илана». Имя прозвучало в голове чужим голосом. Кто она? Где? Почему отец умолял защитить её? Какую правду скрывал? И почему сказал так странно: «Несмотря ни на что, ты мой сын»?

Эти вопросы, на которые он не знал ответов, заставили его тело напрячься. Эйдан распахнул окно. Ночной воздух ударил в лицо — влажный, тяжёлый от аромата земли и прелых листьев, — так пахла свобода, в которую он любил нырять. Он резко взобрался на подоконник и прыгнул. В полёте его тело плавно перетекало, меняясь. Длинная, густая шерсть хлынула по коже, кости растянулись, перестраиваясь, и огромный белоснежный волк приземлился на четыре лапы, взрыхлив когтями землю у подножия башни. Он резко повернулся и бросил прощальный взгляд на свой дом: Сумеречный дворец смотрел на него пустыми окнами — там, наверху, больше не было отца — Торна Белоярова, Великого волка. Теперь это имя носит он, Эйдан. И Илана. Где бы она ни была.

Эйдан запрокинул голову к сияющей серебром Луне. Она смотрела на него — холодная, далёкая, вечная. Вой, вырвавшийся из его груди, был полон тоски, ярости, клятвы — и одиночества, от которого не спасала даже волчья шерсть.

Теперь он — Вожак.

Глава 1

Пламя погребального костра взревело, рванувшись к небу в тот самый миг, когда первый луч Луны коснулся сложенных на вершине веток. Стая обступила поляну предков — все до единого. Седые старейшины, воины, волчата после первого оборота. Они стояли кругом, уронив головы, и тишина давила на плечи. Эйдан чувствовал её затылком. Все ждали, когда главный шаман — Орин Волот — разомкнёт её глотку.

Но тот медлил. Орин пил власть до дна, смакуя каждую каплю безвременья. Трое младших шаманов, наречённые сыновья, замерли за его сутулой, с торчащими из-под тонкой кожи позвонками спиной тенями. Белёсые, лунные глаза с серыми искрами лучились холодным торжеством. Это его время. Время Орина. Эйдан знал правила: пока тело старого короля не предано огню, новый — ещё не властен, и стаей правит Шаман. Две ночи Орин упивался могуществом, дарованным лишь смертью, и требовал покорности. Умасливал Луну, вымаливал благосклонность. Стая безропотно повиновалась. Эйдан кривился от этого знания, но вынужден был ходить к нему, убийце отца, на поклон и молить, чтобы Шаман провёл тризну по его отцу, как того требовал обычай. Соблюдая традиции.

Две ночи шаман и его ученики готовили тело Торна Белоярова к последней дороге. Сперва обмывали в студёных водах лесного ручья, смывая с кожи кровь и грязь смерти. Затем облачили в лучшие одежды: серебристую тунику, шитую волчьей шерстью, и тяжёлый плащ на меху белого медведя. На грудь Короля лёг родовой амулет с клыком Первого Вожака, к поясу же прикрепили меч — знак королевского достоинства. Остаток ночи стая провела в бдении: волки сидели вокруг помоста недвижно, и лишь огонь костров, мерцая, тлел в их зрачках. Старейшины один за другим подходили к усопшему, касались его лба своими носами и скулили слова прощания.

На вторую ночь старейшины по традиции воскресили тени былых битв. Молодые воины в доспехах из бересты и сыромятной кожи сходились в схватках, повторяя движения древнего ритуального боя, знакомые Эйдану с детства: «Вот Праотец идёт напролом к медведю-оборотню; вот отражает натиск чужого клана; вот в одиночку стоит насмерть у горного перевала». В воздухе дрожал призрак былого величия Белого Яра — стаи, пронесшей свою волчью суть сквозь тысячелетие бытия среди людей.

Когда представление древней былины угасло, женщины завели причитания. Сперва тихие, едва различимые, как шелест травы, затем всё выше, пронзительнее, перетекая в обрядовый плач. Их голоса сплетались с воем ночного ветра, и чудилось, будто сам лес хоронит ушедшего вожака. Эйдан стоял в стороне, сжимая медальон, и молча наблюдал, как старейшины привычно укутывают тело отца погребальными пеленами, перемежающимися с благовониями и душистыми травами. Он не участвовал в обряде и просто ждал.

Сегодня же наступила долгожданная для души Торна — третья ночь. Ночь перехода. Вся его стая была здесь, готовая проводить вожака в последний путь. Каждая отдельная семья знала своё место в клане Белого Яра. Ближе всего к костру замерли потомки Великого Дома — те, чьи предки выли под этой Луной тысячу лет назад. За ними по очереди — семьи воинов, следопытов, целителей, затем Пришлые — те, кто не так давно попросился принять себя в стаю Торна. Они держались особняком, но, как и все, старались соблюсти правила нового Дома.

Эйдан заметил, что все семьи его стаи специально вывели на первый план своих незамужних дочерей. Девушки-волчицы, ещё не нашедшие пары, стояли как на подбор у самого огня и бросали на него быстрые, зовущие взгляды. Одна из них — золотоволосая Злата, дочь военачальника — даже улыбнулась, поймав его глаза. Эйдана передёрнуло. Их Король ещё не остыл, а они уже тянутся к новому. Он отвёл взгляд. «Неужели не понимают?» — подумал он с глухим раздражением. А время вокруг оглушало своей тишиной.

Оборотни переминались, косились в сторону Эйдана — он чувствовал их нетерпение спиной. Чёрные мантии струились по их обнажённым телам до самой земли — стоило сделать одно движение, и они полетели бы наземь, стоило лишь отдаться зову Луны. Лишь немногие — самые сильные и талантливые — могли позволить себе принять полуформу, сохранив полный контроль над разумом и достоинство среди всеобщего звериного безумия. Остальные же обращались в волков полностью, становясь на время церемонии чистыми зверьми, подчиняющимися свечению Луны и рычанию Короля. От этой мысли у Эйдана кружилась голова и пересыхало в пасти.

Ожидание жгло. Он стоял в центре, у самого края костра, и смотрел, как последнее пламя отца пожирает само себя, набирая яростную силу. Жар обдирал лицо, но он не пятился. Со стороны казалось: ещё миг — и его серебряная мантия, шитая чёрными лунами и звёздами, вспыхнет сама. Наконец он не выдержал. Резко обернувшись, Эйдан вперился в бельмастые глаза шамана. В носу стоял запах палёной шерсти и смолы.

— Пора, — слово упало камнем. Тишина вздрогнула.

Орин будто очнулся. В глубине его зрачков на миг полыхнуло раздражение: щенок посмел указывать. Но он сдержался — спиной он чувствовал нетерпеливый взгляд каждого соплеменника. Медленно, почти лениво шаман шагнул вперёд, и тело его потекло, меняясь. Хрустнули кости, раздались плечи, и вот он уже возвышался над поляной в своей излюбленной полуформе: верх человеческий, низ звериный. Мощные серые лапы с длинными когтями вдавились в землю. Длинная мантия цвета запёкшейся крови ниспадала с плеч тяжёлыми складками, расшитая серебром фаз Луны, рун и древних символов. Она была скроена так, чтобы укрывать его в любом обличье: широкие рукава прятали руки-лапы, подол волочился по земле, заметая следы.

Шаман воздел голову и запел. Низкий, гортанный гимн разнёсся над поляной, и стая подхватила его, как подхватывает ветер искру. Трое младших шаманов вплели свои голоса в голос наставника. Эйдан молча смотрел, как четверо соплеменников подняли с постамента носилки с телом отца и медленно понесли их к ревущему костру. Носилки легли на огненный постамент. Эйдан вперился взглядом в пламя, плотоядно облизывающее отцовское тело, и сжал в ладони медальон-печать, чей металл холодил кожу.

Шаман резко запрокинул косматую морду и завыл — глухо, с сиплым привкусом, посылая зов Луне. Затем оборвал вой и прорычал слова упокоения:

— О Луна, Царица Ночи! Прими сына своего Торна в объятия!

— Прими сына своего! — отозвалась стая.

— Забери его душу — да хранит она заветы твои в царстве твоём!

— Забери его душу! — выдохнула стая.

— Возьми прах его — да станет он твоими облаками!

— Возьми прах его! — откликнулись волки.

— О, Богиня! Выпей кровь его — да сольётся она с кровью предков и станет твоим морем!

— Выпей кровь его! — пронеслось по поляне слитным рыком.

Шаман обвёл стаю мутным взглядом — тех, кому был обречён служить до конца своих дней.

— Да будет так! — резко и хлёстко гаркнул он заключительную строку молитвы.

— Да будет так! — единым выдохом ответили волки.

Земля вздрогнула. Сотни глоток, не сдерживаемых более волей Луны, взорвались воем. Чёрные мантии полетели наземь. Тела ломались и перестраивались, уступая место зверям, и через несколько ударов сердца на поляне предков не осталось ни одного человека — только волки. Белые, серые, бурые — они задирали морды к Луне и выли, посылая голоса к Богине.

Лишь одна замешкалась. Злата, дочь военачальника, сбросила мантию первой, не дожидаясь остальных. Её нагое тело, белое, как лунный луч, резко вспыхнуло в отсветах пламени. Золотые волосы растеклись по плечам, почти ничего не скрывая. Она стояла нарочно, не отводя от Эйдана дерзкого взгляда, — пусть видит. Пусть запомнит. Затем, с хищной усмешкой, она начала меняться. Тело перетекало в звериную форму плавно, выдавая сильную, чистокровную волчицу: золотистая шерсть хлынула по коже, и вот на поляне стояла она — крупная, изящная, с горящими янтарём глазами.

Эйдан поморщился от того, что мгновенно понял этот неуместный, вызывающий танец. И всё же в груди на миг потеплело: «Красива, демонова девка». Безумно красива. Он отвёл взгляд резко, словно обжёгся, и заставил себя думать о другом. К горлу снова подкатила горечь — отец ещё горит, а он уже

Эйдан обернулся. Тело перетекло в полуформу легко, как ручей перетекает через камни, — без хруста, без боли. Белая шерсть проступила по коже, плечи раздались вширь, и он предстал в своём истинном облике: огромный белый волк с серебряной проседью, с льдисто-голубыми глазами, пылающими в свете погребального костра. Он стоял в самом центре, у кромки пламени. Жар лизал лицо, но он не отступал. Он смотрел, как огонь пожирает тело отца — того, кто ещё вчера был полон сил, кто учил его читать следы и слушать ветер. Горло сдавило, но Эйдан не позволил себе ни звука. Ни воя, ни стона. Только ладонь, сжимавшая медальон-печать, побелела от напряжения.

Вой раскатывался над лесом, бился о покатые холмы и возвращался обратно, многократно усиленный. Эйдан чувствовал на себе взгляды — оценивающие, выжидающие. Новый Король. Слишком молод. Слишком бел. Слишком похож на призрака.

«Кто ты теперь, Эйдан?» — билось в голове. Он смотрел в пламя и думал об Орине. О том, как шаман стоял на похоронах — в стороне, но на виду. Его тонкие губы кривила едва заметная улыбка, а белёсые, лишённые зрачков глаза смотрели куда-то сквозь огонь. Он знал. Знал, что убил Торна и ничего не боялся. И он знал, что Эйдан знает это.

«Я убью тебя, чёртов ублюдок», — мысленно пообещал Эйдан, не сводя глаз с шамана. — «Но не сейчас. Сначала — она — Илана».

Илана. Дочь Торна. Девушка, о которой он не знал ничего, кроме имени и того, что в нём — его долг. У него была только одна догадка, и он молился, чтобы она не подтвердилась, и Илана оказалась не дочерью Той волчицы, о которой он запрещал себе думать.

Он сжал медальон так, что края впились в ладонь. Бесконечный день кончился. Зверь внутри требовал выхода, но Эйдан сдержал его. Не сейчас. Он в последний раз взглянул на догорающий костёр, развернулся и, не оборачиваясь, пошёл прочь от поляны предков. В спину ему летели взгляды стаи — оценивающие, выжидающие, голодные. Он чувствовал их кожей. Но не обернулся.

Он сжал медальон так, что края впились в ладонь. Там, в глубине металла его, ждал секрет отца. Секрет, который мог всё изменить. Эйдан шёл к башне, и ветер нёс ему запах дыма и приближающейся грозы.

Ночь продолжалась. А вместе с ней начиналась и охота.

Охота на наследницу.