Развод с альфой. Лунный дом для проклятых волчат

— Тише, — сказала я, останавливаясь в нескольких шагах. — Я не трону вас.

Они, конечно, не обязаны были мне верить.

За моей спиной на крыльцо вышел Тавиш. Воины по ту сторону ворот переглянулись. Харн сделал шаг вперёд.

— Госпожа, отойдите от них. Совет приказал никому не подпускать этих щенков к жилым домам.

Слово “щенков” прозвучало грубо, почти с отвращением.

Старший волчонок вздрогнул и зарычал сильнее.

Я медленно повернула голову к Харну.

— К каким жилым домам?

Он замялся.

— К любым. Это дети из северной линии рода. Их держали отдельно, пока Совет решал…

— Что решал?

Харн отвёл взгляд.

Второй воин, Велис, мрачно сказал:

— Их считают проклятыми.

Маленькая волчица тонко заскулила, будто поняла каждое слово. Возможно, поняла. У оборотней дети рано начинали слышать человеческую речь даже в звериной форме. Я видела это в главном доме, когда младшие играли во дворе и притворялись, что не слушают взрослых.

— Где их взрослые? — спросила я.

Оба воина молчали.

Внутри меня поднялось что-то тяжёлое и горячее. Не ярость даже, а очень простое, почти телесное неприятие. Взрослые могли собираться в залах, говорить о крови рода, порядке, пользе и будущем. Могли разводить жён, прятать пункты договоров, менять хозяйку дома за один вечер. Но трое детей не должны были стоять ночью у ворот и ждать, решат ли они достойны тепла.

— Откройте калитку, — сказала я.

Харн вскинул голову.

— Госпожа, нельзя.

— Я сказала — откройте.

— Альфа не отдавал такого приказа.

Я посмотрела на него спокойно, хотя руки у меня дрожали.

— А я не в главном доме, Харн. И это не ворота альфы.

С этими словами я сама взялась за ключ.

Металл вспыхнул в ладони серебром. Не ярко, но достаточно, чтобы оба воина отступили. Замок щёлкнул сам, едва я коснулась его. Калитка открылась внутрь, и волчата, вместо того чтобы сразу броситься ко мне, прижались друг к другу. Старший всё ещё не доверял. Средний смотрел то на меня, то в тёмный сад за своей спиной. Маленькая почти падала на лапы от усталости.

Я опустилась на корточки, не протягивая рук.

— Я Алиса, — сказала тихо. — Меня тоже сегодня выгнали.

Тавиш за моей спиной шумно выдохнул, но я не обернулась.

Старший волчонок перестал рычать. Не поверил, нет. Просто прислушался.

— Если войдёте, я не отдам вас Совету этой ночью, — продолжила я. — Не знаю, что будет утром. Не знаю, почему вы здесь. Но сейчас там, внутри, тепло.

Средний волчонок сделал маленький шаг. Потом ещё один. Его лапы скользнули по мокрой траве, и он едва не упал. Старший резко ткнулся ему мордой в бок, словно приказывал держаться. Маленькая волчица вдруг посмотрела прямо на меня.

У неё были серые глаза.

Не звериные. Детские.

Испуганные до самого дна.

Она шагнула первой.

Как только её лапа коснулась дорожки Лунного дома, по камням пробежала серебристая нить. Потом вторая, третья. Они сплетались под ногами волчат, мягко освещая путь к крыльцу. Старший вздрогнул, но не отступил. Средний прижался к нему и всё же вошёл следом.

За воротами Харн выругался вполголоса.

— Госпожа Алиса, вы не понимаете, что делаете. Совет потребует их выдать.

Я встала, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы и мокрый подол липнет к ногам. Волчата уже были по эту сторону ограды. Маленькая стояла совсем близко ко мне, но не касалась. На её боку тёмный ломаный месяц вдруг вспыхнул, и из дома ответил очаг — серебряным, живым светом, вырвавшимся через открытую дверь.

Тавиш побледнел.

— Дом признал их, — прошептал он.

Я посмотрела на волчат, на воинов за воротами, на старую ограду, которая теперь светилась едва заметными лунными узорами. Внутри всё дрожало от страха, потому что я прекрасно понимала: утром это уже нельзя будет спрятать. Совет узнает. Рейнар узнает. Мирена, наверное, улыбнётся своей правильной улыбкой и скажет, что бывшая жена альфы сошла с ума от обиды.

Но маленькая волчица вдруг подошла и уткнулась носом в мою ладонь.

Она была холодная. Живая. Дрожащая.

И я больше не могла сделать вид, что это меня не касается.

— Закройте ворота, Тавиш, — сказала я.

Старый хранитель посмотрел на меня так, будто хотел предупредить ещё раз, но передумал. Он подошёл к калитке и потянул её на себя.

Харн шагнул вперёд.

— Госпожа, это приказ Совета!

Калитка захлопнулась прежде, чем он успел договорить.

Лунные печати вспыхнули по всей ограде. Высоко, резко, красиво. Серебряный свет поднялся над прутьями, как тонкая стена, и воины отступили уже по-настоящему. Где-то далеко, со стороны главного дома, ответил тревожный волчий вой.

Стая почувствовала пробуждение.

Я опустила взгляд на троих волчат у своих ног.

Старший всё ещё не доверял мне. Средний едва держался на лапах. Маленькая прижималась к моей руке и тихо скулила, как ребёнок, который слишком долго боялся попроситься внутрь.

За моей спиной Лунный дом распахнул дверь шире.

И в глубине зала, над серебристым очагом, один за другим проступили три детских имени.

Глава 3. Волчата, которых нельзя впускать

Имена вспыхивали над очагом одно за другим, словно дом выводил их не светом, а самой памятью.

Дарен.

Тир.

Эли.

Я стояла во дворе, держа ладонь у морды маленькой серебристой волчицы, и смотрела через открытую дверь в зал, где серебряный огонь поднимался всё выше. Буквы над очагом не дрожали и не гасли. Они горели спокойно, уверенно, будто Лунный дом давно знал этих детей и только ждал, когда кто-то наконец впустит их внутрь.

Старший волчонок, тёмно-серый, всё ещё стоял впереди остальных, хотя задняя лапа у него заметно подрагивала. Он смотрел на меня исподлобья, не моргая, и в этом взгляде было столько недоверия, что я не решалась сделать лишнее движение. Рыжевато-бурый, тот самый, который всё время оглядывался в сад, прижимался к нему боком и тихо рычал на закрытые ворота. Маленькая волчица не отходила от моей руки, но и она не доверяла до конца: всякий раз, когда за оградой шевелились воины, её уши прижимались к голове, а тонкое тело вздрагивало.

— Дарен, Тир, Эли, — негромко прочитал Тавиш.

От его голоса старший волчонок резко повернул морду. В ту же секунду рыжий оскалился, а маленькая отступила так быстро, что едва не упала на мокрые плиты дорожки.

— Тише, — сказала я, сама не зная, успокаиваю детей или себя. — Он не сделает вам ничего плохого.

Старший не поверил. По крайней мере, мне так показалось. Он переступил вперёд, закрывая маленькую собой, и от этого движения у меня неприятно сжалось сердце. Ребёнок, который сам едва держался на лапах, всё равно пытался защищать других. Значит, взрослые рядом с ними либо исчезли слишком давно, либо перестали быть теми, на кого можно надеяться.

За воротами Харн ударил кулаком по светящейся преграде. Серебряный узор на ограде вспыхнул, и воин отдёрнул руку, не вскрикнув только из упрямства. Велис стоял рядом мрачный, с опущенными плечами, и смотрел на волчат так, будто хотел сказать что-то важное, но боялся не меньше детей.

— Госпожа Алиса, — произнёс Харн уже не приказным, а напряжённым голосом. — Вы должны открыть ворота. Немедленно.

Я медленно выпрямилась. Подол платья промок и лип к ногам, волосы выбились из шпилек, руки дрожали от холода и пережитого вечера. Наверное, со стороны я совсем не походила на женщину, способную спорить с воинами, Советом и чужим решением. Но внутри у меня всё странным образом стало очень тихо.

Не спокойно. Нет. Страх никуда не делся.

Просто он перестал быть главным.

— Я никому ничего не должна немедленно, — ответила я.

Харн сжал зубы.

— Эти дети под запретом Совета.

— Дети не могут быть под запретом.

— Вы не знаете, о чём говорите.

— Так объясните.

Он оглянулся в сторону главного дома, откуда уже доносились новые звуки. Вой, поднявшийся после вспышки печатей, не остался без ответа. Вдали мелькали огни: кто-то шёл к Лунному дому по дороге через нижний сад. Не один человек. Несколько. Я поняла это по движению фонарей, по глухим голосам и по тому, как Харн сразу выпрямился, будто почувствовал за спиной старшую власть.

Совет.

Слишком быстро.

Или они ждали, что волчата придут сюда.

Эта мысль была такой неприятной, что я на мгновение забыла о холоде.

— Их нельзя впускать в дом, — сказал Велис. Он говорил тише Харна и смотрел не на меня, а на старшего волчонка. — Таков приказ. Если проклятие зацепится за защиту Лунного дома, оно может ударить по поселению.

Слово “проклятие” словно царапнуло воздух.

Рыжий волчонок вдруг метнулся в сторону и, прежде чем я успела хоть что-то понять, оказался у моей ноги. Не чтобы спрятаться. Нет. Он вскинул голову и цапнул меня за край рукава — быстро, зло, почти отчаянно. Зубы не достали до кожи, только ткань хрустнула в его пасти, но я всё равно вздрогнула.

— Тир! — вырвалось у меня, потому что имя само встало на язык.

Волчонок замер.

Он выпустил рукав не сразу. Смотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша, с таким выражением в янтарных глазах, будто ждал удара. Я не подняла руки. Не оттолкнула его. Просто опустилась на корточки, очень медленно, чтобы не напугать остальных.

— Не надо кусаться, — сказала я тихо. — Я услышала.

Он мотнул головой, словно не хотел понимать, и отступил к Дарену. Старший, видимо Дарен, толкнул его плечом. В этом толчке было всё: и выговор, и тревога, и привычка держать младшего рядом. Эли прижалась к дорожке, стараясь спрятать светлый бок, где ещё недавно темнел ломаный месяц. Но когда она сместилась, я заметила, что знак стал слабее на шерсти — будто тень перетекала куда-то внутрь.

— Они понимают речь? — спросила я у Тавиша, не отрывая от них взгляда.

— Вероятно, больше, чем нам бы хотелось думать.

— Почему они не оборачиваются?

Тавиш долго смотрел на волчат. Серебряный свет от ограды ложился на его лицо, подчёркивая морщины и усталость.

— Потому что боятся, — сказал он наконец. — Или потому что им запретили. Иногда дети из сильных линий рано учатся держать звериную форму, если человеческая кажется им опаснее.

Я не стала уточнять, кто мог сделать человеческую форму опасной для детей. Ответ был слишком близко: там, за воротами, где уже приближались фонари.

Дарен вдруг поднял голову и тихо зарычал.

По дороге к Лунному дому шёл Арвел.

Он не спешил. Разумеется, не спешил. Старший советник вообще не любил торопиться — даже когда его порядок рушился у него на глазах. За ним следовали двое мужчин из Совета, женщина в тёмном плаще и ещё несколько воинов. Чуть позади я заметила светлое пятно платья под накидкой. Мирена тоже пришла. Не крикнула, не ускорила шаг, не показала тревоги. Просто двигалась рядом с чужой властью так, будто уже имела право присутствовать при каждом решении стаи.

Я сжала пальцы.

Лунный дом отозвался едва заметным теплом под подошвами.

— Госпожа Алиса, — сказал Арвел, остановившись по ту сторону ворот. — Откройте.

Он даже не поздоровался. Не спросил, жива ли я, не удивился, что дом меня принял, не взглянул на Тавиша. Его глаза сразу нашли волчат, и лицо стало таким неподвижным, будто кто-то закрыл ставни.

Эли тихо заскулила.

Дарен шагнул вперёд.

Тир снова оскалился, но на этот раз не на меня.

— Дом закрыт, — ответила я.

Арвел перевёл взгляд на светящуюся ограду. На мгновение его спокойствие стало чуть тоньше, почти прозрачным.

— Дом не имеет права закрываться от Совета.

Тавиш поднял голову.

— Имеет, если хозяйка не дала разрешения войти.

Женщина в тёмном плаще резко повернулась к нему.

— Ты слишком много позволяешь себе, хранитель.

— Я всего лишь помню старые правила, госпожа Селена.

Значит, её звали Селена. Я видела её в главном доме несколько раз: высокая, сухая, с холодными пальцами, которые она всегда держала сомкнутыми на поясе. Она отвечала в Совете за родовые линии и детей. Мне прежде казалось, что человек, который занимается детскими делами, должен быть мягче. Теперь я смотрела на неё и понимала, как наивно это звучало.

— Старые правила не должны угрожать живым, — сказала Селена. — Эти трое должны быть изолированы до решения Совета.

Слово было тяжёлым и чужим. Не жестоким на первый взгляд, но от него у меня по спине прошёл холод. Оно превращало детей в опасность, в вещь, в проблему, которую удобно убрать с глаз, пока взрослые решают, как не испачкать руки.

— Где их родители? — спросила я.

Вопрос повис между нами.

Арвел посмотрел на меня с лёгким утомлением, будто я отвлекала его от главного.

— Это не имеет отношения к делу.

— Имеет. Если трое детей пришли ночью к моим воротам, я хочу знать, откуда они пришли и почему за ними охотятся взрослые воины.

— Никто за ними не охотится.

За моей спиной Тир тихо фыркнул. Так зло и недоверчиво, что даже Тавиш посмотрел на него с горьким сочувствием.

Мирена сделала шаг вперёд.

— Алиса, ты пережила тяжёлый вечер. Все это понимают. Не стоит принимать решения из обиды.

Голос у неё был мягким. Тот же голос, которым она говорила в зале о силе стаи и правильной паре для альфы. Мягкость в нём была такой аккуратной, что почти резала. Она смотрела на меня не как соперница и даже не как победительница. Хуже. Как взрослая женщина на капризного ребёнка.

— Это не обида, Мирена.

— Тогда будь разумна. Ты только вошла в этот дом. Ты не знаешь его печатей, не знаешь, что может случиться, если проклятые дети останутся внутри до рассвета.

Эли резко пригнула голову.

Я увидела это движение и больше не могла слушать спокойно.

— Не называй их так.

Мирена моргнула.

— Как?

— Проклятыми. Они слышат.

На секунду она растерялась. Совсем чуть-чуть. Потом её лицо снова стало правильным.

— Я говорю не о них, а об угрозе, которую они несут.

— Угрозу несут не дети, — сказала я. — Угрозу несут взрослые, которые оставили их ночью за воротами.

Арвел чуть поднял руку, останавливая Мирену.

— Достаточно. Алиса, вы больше не жена альфы и не имеете права вмешиваться в решения Совета. Лунный дом передан вам в личное владение, но это не делает его убежищем для тех, кого Совет признал опасными.

В груди что-то дёрнулось. Опять это. “Вы больше не жена альфы”. Ещё недавно они использовали мой брак, чтобы заставить меня молчать. Теперь использовали развод, чтобы лишить права говорить.

Я медленно вдохнула.

— Лунный дом передан мне с правом самостоятельного проживания без вмешательства Совета, — сказала я, повторяя строку из договора так точно, как смогла. — Печати и ключи тоже переданы мне. Если дом сам впустил детей, значит, он не считает их чужими.

Арвел посмотрел на Тавиша.

— Ты уже успел обучить её дерзости?

— Нет, — ответил старик. — Этому её сегодня обучили вы.

Несколько воинов у ворот переглянулись. Кто-то едва слышно хмыкнул, но сразу опустил глаза, когда Арвел повернул голову.

Мирена смотрела на Тавиша с неприязнью. Харн стоял напряжённый и всё время посматривал в сторону дороги, как будто ждал Рейнара. И я тоже вдруг поняла, что жду. Не помощи — на это я уже не рассчитывала. Просто появления человека, который должен знать, почему дети его рода оказались у старого дома ночью, мокрые, голодные и напуганные.

Но Рейнара не было.

Был Совет.

И волчата за моей спиной.

— Дарен, — сказала Селена вдруг.

Старший волчонок вздрогнул.

Я обернулась. Он застыл, не сводя с неё глаз. В этом взгляде было не детское непослушание, а старый, выученный страх. Тот самый, который появляется, когда ребёнок заранее знает, что любое слово взрослого может обернуться болью или наказанием.

— Выходи, — велела Селена. — Тебе известно правило. Ты отвечаешь за младших.

Дарен не двинулся.

Тир прижался к нему так резко, будто хотел удержать. Эли совсем опустила голову и спрятала морду под бок старшего. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня поднимается медленное, тяжёлое возмущение. Дарен был ребёнком. Не старшим мужчиной рода, не хранителем тайны, не виновником чужого страха. Просто ребёнком, которому взрослые уже успели объяснить, что он отвечает за всё плохое.

— Он никуда не пойдёт, — сказала я.

Арвел перевёл на меня взгляд.

— Не вынуждайте нас входить силой.

Тавиш побледнел.

— Арвел, не делай этого.

— Замолчи.

Это было первое грубое слово за всё время. И, может быть, именно оно показало, что спокойствие Совета подходит к концу. Арвел поднял руку, и двое воинов шагнули к воротам. Харн не сразу двинулся за ними. Я заметила его колебание. Может, ему было страшно перед печатями. А может, у него просто осталось достаточно совести, чтобы не хотеть идти на троих детей.

Ворота дрогнули.

Не от удара. От намерения.

Свет на ограде стал ярче. По железным прутьям побежали тонкие серебряные нити, сплетаясь в узор, похожий на раскрытые ладони. Дом за моей спиной отозвался глухим звуком: где-то внутри закрылась одна дверь, потом другая, потом третья. Не хлопком, а тяжёлым, окончательным щелчком засовов, которых там, кажется, ещё час назад вообще не было.

Воины остановились.

— Алиса, — сказал Арвел очень тихо. — Последний раз предлагаю вам поступить разумно. Впустите нас, передайте детей, и Совет учтёт ваше потрясение после развода. Вам позволят остаться в Лунном доме до конца месяца. Возможно, дольше, если вы не будете мешать.

Вот она, настоящая цена их милости.

Не закон. Не безопасность. Обмен.

Я посмотрела на Лунный дом. На распахнутую дверь, за которой серебристый очаг горел всё ярче. На имена над ним. На следы, проступившие на камнях. Дом не говорил со мной словами, не объяснял, что правильно. Он просто стоял за моей спиной, тёплый, старый, проснувшийся, и будто ждал, выберу ли я его правила или снова подчинюсь чужим.

Тир вдруг снова бросился ко мне.

Я не успела отстраниться. Он вцепился зубами в край моего платья и дёрнул, но не зло — испуганно. Он тянул меня назад, к дому. Дарен глухо зарычал, обращаясь уже не к воинам, а к нему, словно приказывал отпустить. Эли метнулась между ними и впервые приподнялась на дрожащих лапах.

В следующее мгновение её тело окутал серебристый свет.

Я застыла.

Маленькая волчица будто растворилась в этом свете, а потом на мокрых камнях вместо неё оказалась девочка лет пяти или шести. Худая, бледная, в слишком большой серой рубашке, с босыми ногами и спутанными светлыми волосами. Она тяжело дышала, прижимая одну руку к груди, а другую прятала за спиной.

— Эли, — выдохнул Тавиш.

Девочка испуганно посмотрела на него и сразу шагнула ко мне. Не обняла, не спряталась, просто встала так близко, что её плечо коснулось моего бедра. Я медленно опустила руку ей на волосы. Она вздрогнула, но не отошла.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя сама понятия не имела, как может быть хорошо, когда за воротами Совет требует отдать ребёнка.

Эли подняла на меня глаза. Серые. Те самые.

— Не отдавайте нас, — прошептала она.

Голос был хриплым и тонким, будто она давно не говорила. Или ей давно не позволяли.

В груди у меня что-то болезненно перевернулось.

— Не отдам этой ночью.

— Никогда, — сказала она почти беззвучно.

Я не могла обещать “никогда”. Не знала их истории, не знала силы Совета, не знала, что сделает Рейнар, когда узнает. Честный ответ должен был быть осторожным. Разумным. Взвешенным.

Но девочка смотрела на меня так, будто от одного моего слова зависело, останется ли она стоять на ногах.

— Я не отдам вас тем, кто пугает вас до дрожи, — сказала я. — Это обещаю.

Эли медленно вынула руку из-за спины.

На её ладони темнела метка.

Не на боку, как в звериной форме, а прямо в центре маленькой детской ладони. Ломаный месяц, тонкий и неровный, будто кто-то нарисовал его тенью под кожей. Она заметила мой взгляд и тут же сжала пальцы в кулак.

— Они говорят, из-за неё нас нельзя впускать, — прошептала девочка. — Говорят, дом сгорит холодным светом.

Слова были странными, детскими, явно повторёнными за взрослыми. Именно поэтому от них стало страшнее.

Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне.

— Лунный дом сам открыл вам ворота, Эли. Значит, он не боится твоей ладони.

Она смотрела на меня с таким сомнением, что я осторожно протянула руку. Не схватила, не заставила. Просто раскрыла ладонь рядом с её кулачком.

— Можно?

Эли помедлила. Потом очень медленно положила свою маленькую ладонь в мою.

Метка была холодной. Не как лёд, а как лунный камень, который долго лежал ночью на подоконнике. В ту же секунду от порога к нам пробежала серебряная нить. Она обвила наши руки мягким светом, коснулась тёмного знака и не погасла. Не вспыхнула тревожно, не обожгла, не оттолкнула. Просто легла поверх, как тонкий узор.

За воротами кто-то резко втянул воздух.

— Невозможно, — сказала Селена.

Арвел молчал.

И это молчание было красноречивее любого крика.

Тир перестал тянуть моё платье. Он смотрел на руку Эли, потом на меня, потом снова на дом. В его янтарных глазах впервые мелькнуло что-то кроме злости. Не доверие. До доверия было далеко. Но, может быть, короткое удивление, что взрослый не отдёрнул руку.

Дарен оставался в звериной форме. Он не приближался и не менялся. Только смотрел. Очень внимательно. Очень тяжело для ребёнка.

— Видите? — сказала я, поднимаясь. — Дом не разрушился.

Селена шагнула к воротам.

— Это ничего не доказывает.

— Конечно, — ответила я. — Если доказательство вам неудобно, оно сразу ничего не доказывает.

Арвел прищурился.

— Осторожнее, Алиса.

— Я весь вечер была осторожной. Меня это ни от чего не защитило.

На дороге за спинами Совета послышался новый шум. На этот раз шаги были быстрыми, тяжёлыми, и люди расступались без приказа. Сердце у меня невольно ударило сильнее ещё до того, как я увидела Рейнара.

Он появился между фонарями без плаща, в той же тёмной одежде, в которой стоял в зале. Только теперь его собранность дала трещину. Волосы растрепал ветер, лицо было жёстким, а взгляд сразу метнулся к светящейся ограде, к Арвелу, потом ко мне.

И к детям.

Дарен тихо зарычал.

Тир попятился.

Эли спряталась за мою юбку, так резко и отчаянно, будто именно Рейнара боялась больше всех. Я почувствовала, как её пальцы вцепились в ткань моего платья, и внутри всё сжалось.

Рейнар остановился.

Он увидел это.

Конечно, увидел.

На мгновение его лицо стало таким, каким я никогда не видела его перед Советом. Не холодным, не властным, не раздражённым. Растерянным. Будто ему показали не нарушение приказа, а правду, к которой он не был готов.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Арвел повернулся к нему с почти незаметным облегчением.

— Альфа, бывшая жена нарушила прямое распоряжение Совета и впустила проклятых детей в Лунный дом. Дом реагирует нестабильно. Мы должны немедленно вывести их отсюда, пока защита поселения не пострадала.

Слова легли ровно. Удобно. Правильно.

Если бы я не видела дрожащую Эли, не слышала хриплый голос Велиса, не чувствовала, как Тир тянет меня к дому, я, может быть, тоже поверила бы в эту аккуратную версию.