Я (не) забуду его

Я вертела в руках телефон, и он молча реагировал на мое лицо, то включая, то выключая дисплей. Какая-то глупая игра. И зачем эти умные телефоны. Одно разочарование. Раньше же было как?! Дисплей загорелся — ага, звонок или сообщение. И становится сразу радостно в душе. А тут он — зажигается впустую. Его вообще не волнует, что я кого-то жду. Дождалась! Сообщение из банка: внести первый минимальный платеж по кредитной карте. Проанализировав встречу с мозгоправом, мне пришло разумное решение — потребовать деньги обратно. Легче от визита не стало. А денег, откровенно говоря, стало жалко.

Хотя… Его вопросы о родителях немного задели за живое. Я никогда не думала над темой: а хорошо ли жили мои родители? А насколько сильно они любили друг друга? Мне всегда было почему-то жалко папу. Он был таким милым, тихим и забавным…

И тут зазвонил домофон. Монитор показал, что за дверью с нетерпением ожидает, цокая каблуками, интересная и яркая дама, как после модного показа господина Юдашкина.

Мамины духи своей мощью могли с легкостью вынести мою двойную, железную дверь, но они тихонько проникали, как шпионы в мои апартаменты. Я стояла у входа и кусала ногти. Такой тяжелой поддержки спасения от одиночества – я не хотела. Но родителей не выбирают, они сами как-то организовываются.

Тяжело выдохнув, молча открыла дверь.

— У тебя квартира в элитном районе, а все как-то несерьезно. Парковка далеко. Консьержка не знает кто я такая. Вокруг стройка. Шум, бардак! Хорошо, что бомжей нет. Их же нет?

Я отрицательно закачала головой.

Свою речь мама не говорила, а декламировала не останавливаясь. Сразу прошла в гостиную: уселась на диван. Ее парфюм теперь месяц будет стоять не только в моей квартире, но и во всем подъезде.

— Ты плохо выглядишь. Тебе пора к косметологу. Сходи к Елене, она тебе бровки поправит, твои как бревна. И почему ты до сих пор в пижаме. Уже четыре вечера!

Мама сняла солнцезащитные очки, медленно стянула белоснежные перчатки и обмахивалась ими, словно веером.

Я, как самый преданный лакей, выслушивала брать от барыни и ждала приказов. Это была еще не вся речь, после которой положено дочери вставить слово.

— Стакан воды с лимоном, пожалуйста… Так почему ты дома?

— Здравствуй, мама! — как можно вежливее промямлила я.

— Здравствуй, Мирослава! — мама оценивающе посмотрела на меня.

Я ушла за водой, но томный, слегка завывающий голос шестидесятилетней дамы с академическим выговором продолжал проникать в каждый уголок квартиры:

— Так почему ты дома и в таком виде? Я зашла случайно. Тут недалеко была выставка, меня пригласила Ирина Павловна, помнишь она помогала тебе с французским? У нее родилась внучка. Третья! Какой ужас… Такое «прекрасное» время, а люди продолжают рожать детей. Надеюсь, ты… — мама вдруг вскочила с дивана, — не беременна? Я не готова к этому…слову… БАБУЛЯ! Отвратительно! Ты же понимаешь?

Напомню мне тридцать девять и вполне вероятно, вы подумали, что семья уже замучила вопросом: «Когда же внуки! Мы же стареем и ты тоже!» В нашей семье никто не старел. Умирали — да! Но! Не старели.

Я подала стакан холодной воды и ответила:

— Нет, не беременная. У меня отпуск!

— И что ты… решила его так провести?

— У меня были другие планы, но они отменились.

И тут случилось страшное. Лилия увидела пакеты из детского мира. Я не успела отправить курьером игрушки для детей Мудака.

— Боже! — небо обрушилось. — Ты опять с ним! Ты с ума сошла? Он же... Муда-а-а-а-к...

Глаза мамы были на выкате. Последнее ее заключение эхом прошлось по всей квартире.

— Мама, все кончено… Не переживай…

— МирО, да ты понимаешь, что у него куча детей и, скорее всего, ипотека на квартиру на ближайшие тридцать лет, в которой к тому же живет и будет жить его бывшая. А алименты на троих! Какой кошмар! Ты знаешь: сколько стоит содержать ребенка? Он же нищий! Боже, ну за что???

Указательный палец матери проткнул воздух.

Я взяла у нее стакан и молча поставила на столешницу, подавляя раздражение. Смотреть на мать мне было, откровенно говоря, страшно.

Чтобы избежать молний из глаз маман, молча уставилась на ее туфли цвета фуксии. Гроза поцокивала шпильками по мраморной плитке, узор на ней был в трещинах, как и вся моя жизнь.

— Миро, это же такая ответственность… Ты не представляешь, что я сделала, чтобы ТЫ просто жила и наслаждалась жизнью. Неблагодарная девчонка! Ничего не ценишь!

Это ее фраза резанула меня по самолюбию, и я не выдержала:

— Лилия Ивановна, а ну-ка… расскажите, как вы бегали по гостям и по академическим вечерам, пока у меня была ангина! А когда я стирала в кровь свои пятки, зарабатывая медали, откладывая призовые деньги, вы их без моего разрешения потратили… И что вы на них купили? А? Помните?

— Чайный сервиз…, — как нив чем не бывало сказала мать. – Николая II!

И это ее искреннее непонимание ввело меня в бешенство. Впервые в своей жизни я подняла голос на мать.

— А ты у меня спросила? Ты поинтересовалась: на что я их откладывала? Ты никогда не интересовалась тем, что мне нравится или хотелось. Ты заставляла и диктовала, манипулировала и подавляла меня. Ты всегда все решала за меня и папу. Это ты виновата, что у него случился рак. Ты ничего не замечала, пока ублажала своих друзей сплетнями о других. А он медленно угасал на твоих глазах…

И тут на мое лицо с размаху пришлась женская ладонь с тремя перстнями. Моя губа мгновенно вздулась. И я замерла. Меня никто еще ни разу в жизни не бил.

— Замолчи... – шипела мама в мне в лицо. – Замолчи, негодная девчонка. Ты не знаешь, что я вытерпела и пережила, приехав из своей глуши, с одним чемоданчиком. Ты-то никогда не голодала, у тебя всегда все было самое лучшее. И бабушка опекала, и папочка с серебряной ложечки кормил… Вот это, — она обвела квартиру, — это моя молодость! Это мои мечты! Твой папа был замечательным человеком! Но, как вся интеллигенция — тюфяком и трусом! ТРУууусОМ!

Мысленно я пыталась заткнуть уши и не слышать огненных слов матери. Они жгли мое счастливое детство, как сейчас пожары сжигают лес где-нибудь в Сибири.

— Пора тебе сказать правду, о нашем великом счастье. Я вышла за него замуж будучи глубоко беременная. Он не хотел до восьмого месяца признаваться родителя, что сын академика Арсеньева обрюхатил студентку первого курса, да еще деревенскую. И нас спасло с тобой одно — твой дед, профессор Арсеньев был болен. И слезно, в предсмертном состоянии, умолял своего Гришеньку поступить правильно, как мужчина. И потом… — мать уже сама глотала слезы. — Да, твой папа умный и талантливый, но в университете сотни таких как он. Если бы не я, которая перепечатывала его черновики, правила этот ужасный бисерный, корявый почерк, ломая глаза, ночами, а в перерывах меняя и стирая твои пеленки-распашонки, он бы никогда не стал доктором, а потом профессором. А потом… Он же был алкоголиком! Мы скрывали это от тебя. Вот, почему ты так часто была в спортивных лагерях и на сборах. А когда в стране начался бардак, эту профессуру просто выбросили на помойку, кто пристроил его в госучреждение, а потом в банк? Да, Миро… Три банки черной икры, две бутылки двадцатилетнего коньяка, наследство Леопольдовны, моей золотой свекрови и твоей горячо-любимой бабули, спасло нас от нищеты и разорения … и… кое-что, что сейчас называется харассментом, помогло папаньку занять место. Твоя олимпийская школа тоже входила в этот список моих жертв ради общего блага. Да. У меня нет таких данных, как у твоего отца и у тебя. Но… Я тот человек, который увидел и помог вам реализоваться! И что получила взамен…