Любимая Лисичка сводного

Он даже не моргает — смотрит, словно пытается просверлить меня взглядом.

— Это не игра, Алиса. Ты не можешь просто взять и сбежать.

— Сбежать? — я невольно повышаю голос. — Это ты называешь «сбегать»? Взять ответственность за свою жизнь?

— Ты — часть семьи. Часть нашей семьи. И твои импульсивные решения влияют на всех.

— На всех? Или только на тебя? — делаю шаг ближе, не отводя взгляда. — Скажи прямо: тебе невыносимо, что я перестану быть под твоим надзором? Что не буду каждый день попадаться тебе на глаза?

Его губы кривятся в усмешке, но в глазах — ни капли юмора.

— Ты всё переворачиваешь. Я забочусь о тебе.

— Заботишься? — я едва не смеюсь. — Когда ты унизил меня перед всей группой? Когда распускал слухи? Когда смотрел, как меня травят, и молчал? Это твоя забота?

Он дергается, будто от удара. На секунду вижу в его взгляде что‑то — вину? сожаление? — но оно тут же гаснет.

— То было давно.

— Для меня — вчера. Каждый раз, когда ты смотришь на меня свысока, я вспоминаю тот день. Каждый раз, когда ты говоришь «ты не справишься», я слышу те же слова. Ты думаешь, я не знаю, кто стоит за всеми этими «доброжелательными» советами от коллег? Кто шепчет, что мне рано брать крупные дела?

Антон молчит. Его рука всё ещё преграждает мне путь, но я вижу — он колеблется.

— Алиса… — начинает он, но я обрываю:

— Нет. Больше никаких «Алиса». Я уезжаю. И если ты думаешь, что можешь меня остановить, — попробуй. Но учти: я не та девочка, которую можно сломать парой слов.

Делаю шаг вперёд. Он не двигается. Ещё шаг — и его рука опускается.

Я прохожу мимо, чувствуя, как колотится сердце. Спина прямая, шаги уверенные. Не оглядываюсь.

Уже у двери слышу его голос — тихий, почти неслышный:

— Ты пожалеешь.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь, но отвечаю:

— Уже не жалею. Жалею о том, что было.

На мгновение повисает тишина — тяжёлая, вязкая, словно застывший сироп. Я жду. Чего? Не знаю. Может, его попытки догнать, схватить за руку, выкрикнуть что‑то резкое. Может, хоть капли раскаяния.

Но он молчит.

Толкая дверь, ловлю своё отражение в стекле: лицо бледное, но глаза горят. В них — не страх. В них — решимость, острая, как лезвие.

Выхожу на улицу. Утренний воздух обнимает прохладой, будто говорит: «Ты свободна». Глубокий вдох — и я чувствую, как внутри разжимается тугой узел, годами сковывавший грудь.

Глава 4.

Блаженство, мать его! Всё получилось провернуть быстрее, чем я ожидала. Я ракетой летела домой собирать вещички — под негодование мамы и злые комментарии Антона.

— Ты совершаешь ошибку! — кричала мама, стоя в дверях моей комнаты. — Нельзя вот так, в одночасье…

— Можно, — отрезала я, запихивая в чемодан любимые книги. — И нужно.

Антон молча наблюдал из угла, скрестив руки на груди. Его взгляд — как рентген: будто пытался найти слабое место, точку, куда ударить, чтобы я передумала. Но я даже не смотрела в его сторону. Каждое движение — чёткое, выверенное. Я знала: если замешкаюсь, если дам себе секунду на раздумья — могу дрогнуть.

И вот я просыпаюсь в своей квартире. Без надзора. Без комментариев.

Потягиваюсь, довольная собой. Солнечный луч пробивается сквозь незашторенное окно, рисует на полу золотой прямоугольник. Тишина — такая глубокая, что слышно, как тикают часы на кухне.

Вскакиваю с кровати и бреду на кухню. Боже, храни доставку и тех, кто её придумал! После скорого переезда мне было дико лень плестись в магазин. В холодильнике — пара йогуртов, упаковка сыра и бутылка воды. На столе — меню из трёх ближайших кафе.

Улыбаюсь. Это моя первая утренняя свобода.

Подхожу к окну. Восьмой этаж — город как на ладони. Где‑то там, в лабиринте улиц, остаётся прошлое: дом, где я чувствовала себя пленницей, лица, которые то и дело напоминали мне, кем я «должна быть». А здесь — только я. И мои правила.

Раздаётся звонок в дверь.

Настораживаюсь: кто это? Я никого не жду.

Открываю — на пороге курьер с коробкой.

— Заказ для Алисы Романовой. Распишитесь.

Беру коробку, недоумённо верчу в руках. Нет ни записки, ни отправителя. Расписываюсь и захлопываю дверь.

Разрезаю скотч, открываю — внутри букет белых лилий и конверт.

Достаю листок.

«Ты думала, я просто так тебя отпущу? Ты моя Алиса. Покинув наш семейный дом, ты лишь дала мне шанс подобраться ближе.
А.»

Сердце делает резкий толчок. Бросаю взгляд на окно, подхожу ближе. В глубине двора, у чёрного внедорожника, стоит он. Антон. Руки в карманах, взгляд — нечитаемый.

— Да чтоб тебя! — рычу.

Не сводный брат, а чудовище на гусиных лапках. Большой ошибкой было в универе верить его сладким речам и уж тем более ложиться с ним в постель.

«Я люблю пышек, Алиса…» — эхо его слов до сих пор звучит в голове, отравляя память. Бла‑бла‑бла. Пустые фразы, брошенные ради мгновенного удовольствия. Ни заботы, ни уважения — только игра, в которой я была пешкой.

Ну почему мама выбрала в мужья именно его папашу? Столько мужиков вокруг. А она взяла и связала нашу жизнь с этой семьёй — с ним. Теперь я не могу даже спокойно спать, зная, что он где‑то рядом, следит, ждёт момента, чтобы снова влезть в мою голову.

Отхожу от окна, сжимаю листок в кулаке. Бумага хрустит, поддаваясь силе. Хочу разорвать его послание на мелкие клочки, но останавливаюсь. Нет. Это слишком просто. Пусть останется целым — как напоминание о том, кем он является на самом деле.

Ставлю вазу с лилиями на подоконник. Цветы прекрасны — белоснежные, с тонкими зелёными стеблями, они будто излучают свет. Но их красота кажется мне ядовитой. Как он сам: внешне безупречен, а внутри — пустота и расчёт.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Вспоминаю вчерашний вечер — как распаковывала коробки, расставляла книги. Как впервые за много лет почувствовала: это мой дом. Не его. Не семейного гнезда, где я всегда была «недостаточно». Здесь я могу быть собой.

Открываю глаза. Антон всё ещё там. Стоит, не двигаясь, словно статуя. Ждёт? Надеется, что я выйду? Что дрогну и вернусь?

— Мечтай, — шепчу, отворачиваясь от окна.

Иду в спальню, достаю из ящика стола старый дневник. Нахожу страницу с записями времён универа — наивные мысли, мечты, надежды. Перечитываю строки о нём, о том, какой он «особенный», «не такой, как все». Смешно. Горько.

Выдёргиваю страницу, рву её на части. Мелкие обрывки летят в мусорное ведро.

— Всё, — говорю вслух. — Больше никаких иллюзий.

Возвращаюсь к окну. Антона уже нет. Внедорожник исчез, оставив после себя лишь лёгкое облако пыли.

Улыбаюсь.

— Вот и отлично.

Глава 5.

Вы верите в «долго и счастливо»? Я — нет.

После благословенных выходных в одиночестве и тишине на меня обрушилась лавина маминых сообщений.

Сначала — просьбы: «Алиса, давай поговорим. Это всё слишком резко…»

Потом — намёки: «Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны?»

А теперь — почти угрозы: «Если ты не вернёшься, нам придётся принять меры»