Развод в 45. Не самое страшное в жизни

– Лидия Сергеевна, – раздаётся голос Гусева за спиной. Я замираю: этот бархатный тембр он, похоже, отрабатывает специально для публики. – Напоминаю, у вас сегодня запись у меня в пять.

Я медленно поворачиваюсь. Его голубые глаза блестят, в них – тень иронии, будто он заранее уверен, что я опять стану дерзить.

– Помню, – говорю сухо. – Но подобные вещи, Станислав Сергеевич, обсуждают в кабинете, а не в столовой.

Я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как будто весь зал смотрит мне в спину.

Я стучу и вхожу в кабинет в назначенное время, ровно в пять.
На табличке – «Гусев С.С., пластический хирург».

Гусев уже ждёт: папка с записями на столе, на лице – деловая собранность.

– Проходите, Лидия Сергеевна, – он кивает на кресло, его голос без слащавой нотки, которая так раздражает меня. – Сначала поговорим, потом осмотр.

Я сажусь, стараясь выглядеть спокойно, но внутри все ходит ходуном.

– Ваши анализы в норме, показатели хорошие, – он переворачивает страницы в карте. – Это даёт возможность рассматривать реконструкцию. Есть несколько методов, но выбор зависит от состояния тканей. Поэтому осмотр необходим.

Я киваю. Всё звучит сухо, профессионально, как и должно быть. У меня даже появляется уважение к Гусеву. Теперь мне понятно почему к нему очередь на год вперед.

– Раздевайтесь до пояса, – спокойно произносит он, вставая и надевая перчатки.

Я снимаю блузку и сажусь на кушетку. В его движениях нет ни суеты, ни лишних жестов: пальпация осторожная, уверенная.

– Рубцы ровные, послеоперационный шов чистый, кожа эластичная, – комментирует он вслух, хотя я и сама все это знаю. – В вашем случае возможна реконструкция с имплантом. Второй вариант – собственные ткани, но это дольше и тяжелее. – Я слушаю, стараясь сосредоточиться на словах, а не на том, что каждый его касающийся жест обнажает прошлое, которое я пытаюсь забыть. – У вас хорошие исходные данные, – он отходит, снимает перчатки и возвращается к столу. – Шансы на успешную операцию высокие. Решение за вами.

Я быстро надеваю блузку, возвращаюсь в кресло.

– Спасибо, – мой голос звучит чуть тише, чем хотелось бы. Во всем теле есть легкая дрожь.

Он смотрит прямо, без своей привычной улыбки:

– Это серьёзный шаг. Подумайте, и если решитесь – мы обсудим детали.

Я киваю, ощущая, что его спокойный профессионализм одновременно и успокаивает, и обостряет внутреннюю уязвимость.

– Я хочу назначить дату операции. Чем раньше, тем лучше.

Гусев поднимает взгляд, чуть прищурившись:
– Уверены? Обычно пациенты берут время на раздумья.

– Я ждала достаточно, – отвечаю твёрдо. Ему не понять каково это видеть как все смотрят на тебя с жалостью, как все разговоры сводятся только к моей груди. Он идеален, а я дефектная. – Я хочу жить дальше.

Гусев какое-то время молчит, будто проверяет мою решимость, затем кивает.
– Через неделю у меня есть окно. Вполне реально.

Я выдыхаю и киваю.

– Тогда решим с имплантами, – он раскрывает каталог с образцами и схемами. – Размер, форма, текстура… всё зависит от вашего выбора.

Я провожу пальцем по картинке с имплантом, задерживаясь на третьем размере:
– Этот. Я хочу третий.

Гусев откидывается на спинку кресла, смотрит прямо, без улыбки:
– Нет. Второй. Это будет естественно и правильно.

– Простите, но я решаю, какая грудь мне нужна, – в голосе моём появляется сталь. – Я хочу вернуть себя.

– Именно поэтому я и говорю «второй», – он чуть наклоняется вперёд, голос низкий, уверенный. – Третий разрушит пропорции, и вы сами будете недовольны.

– Но у меня раньше был третий! – резко возражаю я.

На секунду в его глазах мелькает раздражение, и он произносит холодно:
– Послушайте, я работаю больше восьми лет и повидал тысячи женских грудей как по работе так и вне практики. Я могу по фото в шубе определить какой у вас размер. Не надо мне врать. Триста миллилитров будут для вас комфортами и привычными. Я не стану уродовать вас, ради циферки на бюстгальтере. Если вы хотите больший размер можете поискать другого врача. Я здесь не для того чтобы увечить. У вас стройное телосложение, изящные плечи. Второй размер – это то что вас будет украшать, – я тяжело дышу. Может у меня была и не полная троечка, но почему я не могу сделать себя то, что я хочу! Я что не заслужила этого? Я прошла через столько? Между нами повисает тишина. Он кладёт ручку на стол, будто подводя черту:– Либо второй размер и операция у меня. Либо ищите другого специалиста.

Я сжимаю губы, чувствуя, как закипает злость. Этот нагловатый самоуверенный тип ставит ультиматум мне – заведующей отделением! Но спорить бессмысленно: в его голосе нет ни тени сомнения.

Так и знала, что ни к чему хорошему это не приведет! Резко встаю со стула и направлюсь к двери.

– Я отменяю операцию?

Замираю прикоснувшись к ручке двери. Я столько ждала этой операции, не могу же я сейчас все бросить. Но пойти на поводу этого самовлюбленного мужчины? Гордиться тем что видел кучу женской грудей и в практике и без… Фу! Мерзость! Как вообще можно такое говорить!

– Нет, – я стискиваю зубы, все тело напрягается.

– Отлично, – слышу как Гусев встает со своего места и подходит, встает между мной и дверью. – Думаю, вы знаете что нужно делать перед операцией, – он мило улыбается, а меня еще больше злит его улыбка. Киваю и Гусев открывает передо мной дверь. – Тогда до встречи.

Я вылетаю из кабинета, злая как собака. Все хвалят этого… Этого хамло! Ему лучше знать! Делает он красоту! Все перед ним гнутся, облизывают с ног до головы. А надо было всего лишь родится с симпатичной мордашкой и всё, весь мир у твоих ног!

4

Резко распахиваю дверь и захожу в кабинет.
– Ну как? – Лера вскочила с моего кресла. Я качаю головою и прохожу к своему столу; сразу же приступаю к работе, открываю таблицы, просматриваю последние записи. Вообще тыкаю всё без разбора, лишь бы создать вид занятости: злость не даёт сосредоточиться.
– Ну что сказал? – слышу её голос.
– Всё пройдёт по плану, – неохотно отвечаю и смотрю в монитор, даже не понимая, что печатаю.

Лера садится напротив и немного наклоняется вперёд, сложив руки на стол.
– И всё? Что сказал? Он же самый известный пластический хирург, должно же быть в нём что-то особенное! Ну расскажи! Так в чём его фишка? Ну же?

– Ничего в нём нет, – замираю, снова слыша в памяти его пренебрежительный тон. – Обычный напыщенный индюк. Думает, что знает всё лучше всех.

Лера со смехом отмахивается:
– Ты на всех мужчин злая как собака. Вот сделаешь себе грудь – и успокоишься. Мужики толпами к ногам падать будут. Не все такие, как твой бывший.

Я резко поворачиваюсь и смотрю на неё грозно: она знает, как я не люблю вспоминать бывшего мужа. Я оборвала все связи, изменила всю жизнь и не хочу слышать о прошлом.
– Меня это не интересует! – говорю холодно. – Я делаю операцию не ради каких-то мужчин, а ради себя. Это не прихоть, а необходимость, чтобы ко мне относились как к равному, а не с сочувствием. Чтобы не надевать дурацкие накладки на мероприятия. Ты хоть представляешь что я вообще чувствую? Ты представляешь как носить на себе непонятные подушки от которых ты потеешь, под которыми все зудит. Кажется что все обсуждают меня, что все смотрят на меня…

– Ладно-ладно, – Лера машет рукой. – Что ты так горячишься? Я ведь просто пытаюсь поддержать. – Я выдыхаю и пытаюсь расслабиться: действительно, я слишком эмоционально реагирую сегодня, и всё это благодаря одному самовлюблённому идиоту. Ларе замечает, что я пытаюсь успокоиться и меняет тему. – Домой идёшь?
– Да, сейчас… – отвечаю, и в этот момент стучат в дверь. – Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит Гусев.
– Добрый день, не помешал? Лидия Александровна, я бы хотел с вами поговорить… – звучит его спокойный голос.

Лера тут же вскакивает, словно заколдованная, и улыбается ему большими глазами:
– Мне уже пора, я как раз ухожу. До завтра. – Она быстро выходит.

Я выпрямляюсь и гордо смотрю на Гусева, стараясь скрыть свое раздражение.
– Лидия Александровна, – говорит он спокойно, – мне кажется, между нами есть недопонимания, которые я хотел бы разрешить.
– У нас никаких недопониманий, – отвечаю сдержанно; всё тело напряжено.
– Я понимаю, что вам могу быть неприятен, – он не скрывает интереса, – но я хотел бы понять, почему.
– У меня нет к вам никакого особого отношения, вы такой же сотрудник, как и все другие.

Он улыбается сдержанно, он явно мне не верит:
– Может, тогда поужинаем как коллеги? Я постараюсь вам все объяснить. Вы ведь уже собираетесь домой?

Предложение выбивает меня из колеи – резко отказать нельзя, он сразу поймёт неприязнь.
– У меня ещё работа, нужно скорректировать план операции, – отвечаю и поворачиваюсь к компьютеру. – Вообще много работы.

Он мнётся, затем кивает:
– Хорошо. Надеюсь, мы найдём общий язык. И рекомендую побольше отдыхать перед операцией.
– Я сама разберусь, – огрызаюсь. Я врач и знаю, сколько мне нужно отдыхать.
Он кивает и отходит от стола, я лишь на мгновение смотрю на его спину.

– И да, – он разворачивается, а я отрываю глаза от монитора. – У вас есть мужчина?

– По-моему это не ваше дело.

– Как раз мое. Первые две недели нужно воздержаться от полового контакта…

– Я в курсе, – огрызаясь я и стискиваю зубы.

– Да, я понимаю, но вот после двух недель я бы рекомендовал вам и вашему мужчине начать вести половую жизнь. Вообще в моей практике…

– Вы переходите границы, – обрываю его, меня трясет от каждого его слава. – Ваша личная практика меня не интересует. Я буду придерживаться официальных рекомендаций а не ваших личных. Надеюсь вы такое не говорите нашим пациентам, иначе… – я останавливаюсь, что я могу ему сделать? Даже если я буду каждый день капать на мозги заведующей, то ничего не изменится. Гусев – всеобщий любимец. Да ему простят все в любой клинике.

– Как пожелаете, – он смиренно улыбается и кивает. – Приятного вечера.

– И вам, – с натянутой улыбкой отвечаю я.

Он выходит. Я глубоко вдыхаю и сжимаю кулаки: не могу относиться к нему нормально, да и не замечать всех этих разговоров о Гусеве невозможно. Операция назначена через неделю, и мне страшно: ощущение, что жизнь разделится на «до» и «после».

Мне так хочется поддержки и доброго слова, но я оборвала все связи; из подруг осталась только Лера, да и то – дружба на работе. Мне не хватает опоры. После развода я не общаюсь с сестрой и мамой. После суда на котором они вели себя словно стервятники и пытались оттяпать от меня кусок пожирней, мне было так противно, что руки опускались. Работа стала моим домом, семьей и опорой. Здесь я не вспоминаю о прошлом, думаю только о том что происходит здесь и сейчас. А теперь в моем убежище появился этот напыщенный гусь! И еще пытается диктовать свои правила.

Выдыхаю. Все скоро изменится. Скоро я сотру последний след от прошлой жизни и ничего мне больше не напомнить о предательстве близких.

5

День операции

Утро тянется вязко, я просыпаюсь задолго до будильника и лежу в темноте, слушая собственное тревожное дыхание. Медленно собираюсь, каждая мелочь словно ритуал, а в зеркале на меня смотрит строгая заведующая с глазами испуганной женщины. В клинике пахнет антисептиком и кофе, коллеги кивают и улыбаются, но я ясно чувствую их любопытные взгляды.

У кабинета предоперационной подготовки меня встречает Гусев. Его голос спокоен, движения чёткие и уверенные, и именно это немного успокаивает. Но в его взгляде я ловлю что-то ещё – то ли искреннее сочувствие, то ли интерес, который он сам старается спрятать за маской профессионала.

– Готовы? – спрашивает он.

– А у меня есть выбор? – усмехаюсь я, пряча дрожь.
Он на секунду задерживает взгляд, и его голубые глаза становятся серьёзными:

– Есть. Но вы сделали его уже давно.

Я киваю. Подписываю бумаги. Когда захлопываю ручку, кажется, что вместе с ней ставлю точку в старой жизни.

Операционная залита ярким светом, вокруг слаженно двигается команда, инструменты поблёскивают стерильным блеском. Анестезия мягко уносит меня в темноту, последним я вижу добрый и уверенный взгляд Гусева. Он словно обещает, что все будет хорошо.

…Я просыпаюсь в палате, тяжёлой, наполненной запахом лекарств. Тело словно налито свинцом, грудь тянет ровной ноющей болью, но эта боль – не разрушает, а подтверждает: всё произошло.

– Ну что ж, Лидия Александровна, – слышу знакомый голос.

Поворачиваю голову и вижу Гусева. Он сидит в кресле у окна, склонившись над картой, но замечает, что я открыла глаза, и сразу поднимается. В его движениях нет ни тени той легкости, что он обычно демонстрирует в коридоре – только собранность и сосредоточенность.

– Всё прошло идеально, – говорит он тихо, подходя ближе. – Импланты встали ровно, форма получилась естественная. Теперь главное – не торопиться.

Я пытаюсь что-то сказать, но голос хрипнет. Он молча подаёт стакан воды и поддерживает меня за плечо, пока я делаю глоток. Его ладонь тёплая и уверенная, и почему-то именно это ощущение даёт мне больше спокойствия, чем все его слова.

– Вы справитесь, – добавляет он после паузы, глядя прямо в глаза. – Остальное теперь – дело времени.

Я закрываю глаза, позволяя себе впервые за долгое время расслабится. Я сколько работала, всегда хотела быть сильной и не показывать внутренние шрамы, хотела чтобы меня видели как серьезного профессионала, даже во время химии пыталась работать, а теперь… Я словно достигла какой-то цели.

Даже с закрытыми глазами, чувствую его взгляд – слишком пристальный для сухого врачебного контроля.

– Вам нужно отдыхать, – произносит он уже мягче, почти шёпотом.

Я открываю глаза и встречаюсь с его голубыми глазами. Он смотрит серьёзно, но где-то глубоко в этом взгляде есть нечто большее – искра, которую он отчаянно прячет за маской профессионала. Что-то изменилось? Или я впервые посмотрела на Гусева по-другому? Я невольно задерживаю дыхание, а потом резко отворачиваюсь, будто отрезая эту связь. Глупости все это!

– Я понимаю, – отвечаю холоднее, чем хотела.

На мгновение в его лице мелькает что-то похожее на разочарование, но он тут же берёт себя в руки: привычная лёгкая усмешка возвращается на место.

– Хорошо, – он кладёт карту на тумбочку. – Я зайду позже.

И уже на пороге, задержавшись на секунду, добавляет:

– Не вздумайте упрямиться, Лидия Александровна. Теперь вам придётся довериться мне.

Он выходит, и дверь тихо закрывается. А я лежу, ощущая, как вместе с болью в груди во мне поселилось новое чувство – тревожное и настойчивое, будто предвестие того, что всё только начинается.

Вечером палата наполняется тишиной. За окном редкие машины скользят по мокрому асфальту, и их свет полосами ложится на стены. Я лежу неподвижно, слушаю ровный писк аппарата и свой собственный сбивчивый ритм дыхания.

Мысли упорно возвращаются к Гусеву. К его спокойному голосу, к тому, как уверенно он держал мою руку перед операцией, и к этому странному взгляду, от которого у меня пересохло в горле. Я злюсь на себя – зачем думать о нём? О человеке, который довёл меня до бешенства своим ультиматумом. Но вместе со злостью поднимается и другое чувство: будто впервые за долгое время кто-то не жалел меня, а видел настоящую.

Я отворачиваюсь к окну, сжимаю пальцы на простыне и пытаюсь заснуть. Но его слова всё ещё звучат у меня в голове: «Теперь вам придётся довериться мне».

Я просыпаюсь и сразу замечаю Гусева – он стоит у окна, что-то листает на планшете. Уверенный, спокойный, будто это его палата, а не моя.

– Доброе утро. Как самочувствие? – он поворачивается, и его голубые глаза цепко останавливаются на мне.
– Терпимо, – отвечаю я сухо и сразу добавляю: – Сегодня я хочу домой.

– Рано, – спокойно качает он головой. – Нужно ещё понаблюдать.

Я сжимаю губы, внутри закипает злость.

– Послушайте, Станислав Сергеевич, я сама врач и прекрасно знаю, что на третьи сутки после такой операции пациента выписывают. У меня нет осложнений, показатели в норме. Так что ваше «рано» звучит лишним.

Он чуть усмехается, но в голосе ни намёка на уступчивость:

– Вы знаете протоколы. А я знаю практику. Пациенты вроде вас всегда спешат обратно в привычный ритм, а потом возвращаются – уже с проблемами. Я не хочу вас видеть среди них.

Я всматриваюсь в его лицо – спокойное, уверенное, даже слишком. Эта холодная профессиональная маска раздражает сильнее, чем если бы он на его лице вновь заиграла слащавая улыбка.

– То есть вы думаете, я не справлюсь? Что я хуже ваших других пациенток?

Он подходит ближе, и от его взгляда мне хочется отвернуться, но я выдерживаю.

– Думаю, вы слишком торопитесь доказать всем, что сильнее, чем есть на самом деле, – произносит он мягко. – А ваше тело требует времени, Лидия Александровна.

Эти слова бьют в самое больное. Я резко отворачиваюсь к стене, чувствуя, как горят щеки, а в носу начинает щипать.

– Я решу сама, что требует моё тело, – выдыхаю сквозь зубы.

В палате повисает напряжение, и я понимаю: ни один из нас не готов уступить.

Я решительно поворачиваюсь к нему:

– Я всё равно уйду. Сегодня.

Он смотрит молча, потом резко захлопывает планшет.

– Хорошо. Но при одном условии.

Я поднимаю брови, удивленная его ответом.

– При каком ещё условии?

– Я сам вас отвезу. До двери квартиры. И если станет плохо – сразу возвращаемся. Это не обсуждается, – его голос твёрдый, и я впервые замечаю в нём ту самую сталь, что скрывается за лёгкой улыбкой.

– Вы думаете, я не справлюсь даже с такси? – я усмехаюсь, но внутри щемит обида.

– Я думаю, что вы слишком упряма, – отвечает он, глядя прямо в глаза. – А я привык отвечать за своих пациентов до конца.

Мы долго смотрим друг на друга. В конце концов я киваю – больше из желания поскорее избавиться от его присутствия, чем из согласия.

– Как скажете, доктор.

Он чуть прищуривается, будто уловил вызов в моих словах, и сухо произносит:

– В три у вас осмотр, а в семь жду вас у главного входа.

К семи уже собрана: лёгкое платье, сумка в руках, шаги упрямые. Хочу домой, хочу доказать самой себе, что могу. Вот ещё слушать кого-то! Я знаю, что могу рассчитывать только на себя! Уж о себе я могу позаботиться лучше, чем кто-то еще. Да и зачем мне эти сплетни: медсестры, будут бегать рассказывать как я плохо выгляжу.

Спускаюсь в лифте, замечаю как на меня посматривают медсестры, но держу голову прямо стараясь не обращать на них внимания. В сумке почти ни чего нет, но тело все ноет. Этот Гусев, весь из себя такой заботливый. Я отвечаю за своих пациентов, отвезу вас домой! Тьфу! Могу бы и помочь спуститься.

Иду к машине, каждое движение даётся с трудом — грудь всё ещё болит, мышцы ноют, но раздражение внутри не утихает. Почему Гусев даже не соизволил помочь спуститься? «Всё болит, а он стоит там, как будто ничего не произошло…» – ворчу про себя.

Гусева невозможно не заметить. Он стоит прямо возле входа, куда подъезжают только скорые или что-то экстренное, руки в карманах, темные джинсы и белая водолазка подчёркивают его собранность. Голубые глаза фиксируют каждый мой шаг, и это одновременно выводит из себя и успокаивает.

– Лидия Александровна, – говорит он тихо, – садитесь. Я отвезу вас домой. И если почувствуете дискомфорт — сразу возвращаемся.

Я вздыхаю, сопротивление кипит, но понимаю: против его спокойной уверенности мне не справиться. Сажусь в машину, ощущая, как каждый рывок движения причиняет боль, а его взгляд тихо следит за мной.

– Вы напряжены, – замечает он спокойно.
– А вы думаете, мне легко после такой операции? – ворчу я, ощущая всю несправедливость положения.
– Именно поэтому я здесь, – говорит он, и в голосе слышна забота, скрытая за профессиональной маской. – Будьте осторожны, не поднимайте тяжести, избегайте резких движений.

Раздражение переполняет меня: «Как будто я не знаю, что можно, а что нельзя!».

Гусев ведёт спокойно, уверенно, будто дорога подчиняется только ему. Его профиль чёткий, руки лёгкие на руле – и это, черт возьми, раздражает. Он весь такой собранный, контролирующий, а у меня внутри хаос. Я бросаю на него косой взгляд и тут же отворачиваюсь: нечего рассматривать, нечего искать в нём чего-то большего, чем врача.

Молчание давит. Его голос прорывает тишину только для того, чтобы снова повторить очевидное: «Не напрягайтесь, не поднимайте ничего тяжёлого». Я слушаю, но не слышу, упрямо уставившись в окно. Для меня это фон, пустые слова. Я не потерплю указаний – тем более от него.

И всё же, чем ближе мы к дому, тем сильнее я чувствую странное напряжение. Его взгляд иногда скользит ко мне, быстрый, внимательный, и в нём нет ни жалости, ни снисхождения. Только спокойное присутствие. Словно он держит рядом невидимую опору, которую я не просила. Но я знаю, что ни на кого нельзя положится, особенно на мужчину.

Я не успеваю даже отстегнуть ремень, а Гусев обошел машину и открыл передо мной дверь, будто всё само собой разумеется. Я едва успеваю взять сумку, как он уже протягивает руку.

– Давайте, я понесу, – спокойно говорит он и уверенно перехватывает ручку.

– Нет! – рывком тяну к себе. – Я сама.

Наши пальцы почти сцепляются на этой чёртовой сумке. Я злюсь, даже не столько на него, сколько на себя. Муж тоже когда-то был таким – внимательным, заботливым, будто мир держался только на его плечах. А потом? Потом он предал. И теперь каждый раз, когда кто-то «заботится», я слышу этот мерзкий отголосок: всё это временно, потом будет очень больно. Все мужчины одинаковы – сначала обещают, потом оставляют.

– Лидия Александровна, не упрямьтесь, – тихо говорит он, но в голосе есть сталь.

– Я справлюсь, – выдыхаю сквозь зубы, чувствуя, как ноет грудь от резкого движения. Сумка тянет вниз сильнее чем должна, ведь в ней почти ничего. Боль накатывает, и я невольно морщусь.

Он это замечает, конечно. Его взгляд цепкий, внимательный. Понимаю: если продолжу сопротивляться, то просто выставлю себя на посмешище. Я отпускаю ручку и отступаю.

– Отлично, – бросаю холодно, – несите, раз так хочется.

Мы идем к подъезду, держусь прямо, как будто у меня внутри не скручивает всё от боли. Гусев идёт рядом, легко, будто и не замечает моего напряжения. Осматривается вокруг – фасад, деревья, детская площадка.

– Хорошее место, – произносит он. – Спокойный район, удобно. Если что-то понадобится – звоните, я приеду.

Я фыркаю, даже не поворачиваясь к нему:

– Теперь есть доставка. Все что нужно привезут в течении часа.

Его шаг рядом остаётся ровным, будто моя колкость его не задела. А меня это злит ещё больше — будто он всегда на полшага впереди, а я только отбиваюсь.

Прикладываю ключ к домофону, дверь мягко щёлкает, и Гусев, словно по привычке, придерживает её, пропуская меня первой. Я ничего не говорю, только поджимаю губы и иду вперёд.

Мы молча поднимаемся на лифте. Его присутствие давит, воздух будто сгущается от этого молчания. Я чувствую его взгляд сбоку – спокойный, изучающий, и от этого мне ещё сильнее хочется поскорее остаться одной.

Десятый этаж. Мы идём по пустому коридору, шаги отдаются гулко. Я достаю ключ, сердце колотится от злости и усталости. И тут он снова начинает:

– Вам нужен покой. Меньше вставать, не поднимать ничего тяжёлого. Любое лишнее движение…

– Хватит, – обрываю я резко. – Я сама знаю, что мне можно, а что нельзя.

Поворачиваю ключ и распахиваю дверь, захожу внутрь, резко поворачиваюсь и протягиваю руку, но Гусев ставит мою сумку на пол в квартире, но сам не заходит.

– Завтра я приеду, – произносит он спокойно, без намёка на сомнение.

Я раздражённо качаю головой, не в силах снова начинать этот спор. Просто тяну дверь и закрываю её прямо перед ним. В квартире сразу становится тихо, и только теперь я позволяю себе выдохнуть.