Развод с драконом. Повариха для его проклятых наследников

Правда, он хорошо знал другое: одиночество ломает не хуже голода.

Когда за окнами окончательно стемнело, я нашла в одном из ящиков щербатую кружку, отмыла её снеговой водой из бочки у входа и напилась. Потом достала из сумки кусок хлеба, оставшийся с утра, и съела его стоя, у печи. Хлеб был сухой, но тепло делало его почти вкусным.

Я думала о Каэрдане.

Не хотела, но думала.

Вспоминала его лицо в большом зале, его короткое “да”, его взгляд на мою руку без обруча. Я пыталась понять, было ли там хоть что-то, кроме облегчения. Стыд? Жалость? Сожаление? Но каждое предположение казалось уступкой, которую я не желала ему делать.

Он сделал выбор.

Совет мог давить. Саверина могла улыбаться. Род мог требовать. Но прошение подал он. В зале он мог сказать хоть одно слово, которое сохранило бы во мне остаток уважения к нашему прошлому.

Он не сказал.

Я подняла левую руку к огню. Светлая полоска на пальце постепенно розовела от тепла. Кожа привыкнет. Я тоже привыкну.

— Больше никогда, — прошептала я.

Огонь тихо щёлкнул в ответ.

Я не знала, что именно обещала себе в тот миг: больше никогда не ждать Каэрдана, не просить защиты, не принимать чужую милость за доброту, не пытаться стать удобной для людей, которые заранее решили, что мне нет места. Наверное, всё сразу.

Где-то в глубине кухни раздался шорох.

Я замерла.

Сначала подумала о мышах. Потом о крысе, достаточно наглой, чтобы проверить новую хозяйку. Взяла кочергу, которая стояла у очага, и медленно повернулась.

Шорох повторился.

Не у стены. Не под полом.

Из кладовой.

Той самой, где я брала дрова.

Я сделала несколько шагов, стараясь не наступать на скрипучие доски. Сердце стучало быстрее, но не от страха перед зверьком. В замке драконов быстро привыкаешь к тому, что худшие опасности редко шуршат. Они обычно сидят за длинными столами и говорят ровным голосом.

Дверца кладовой была приоткрыта.

— Кто там? — спросила я.

Тишина.

Я подняла кочергу чуть выше.

— Выходи. Я не собираюсь гоняться за тобой между мешками, у меня был длинный день.

Снова тишина. А потом — едва слышный вдох.

Детский.

Я опустила кочергу.

— Я тебя слышу, — сказала уже мягче. — Если ты из нижнего двора и прячешься от работы, обещаю, сегодня я никому не скажу. Но если ты замёрз, у печи теплее.

За дверцей что-то шевельнулось. Долго, осторожно, будто тот, кто сидел внутри, решал, можно ли верить женщине, которую утром весь замок признал лишней.

Потом из темноты донёсся тихий голос.

— Ты тоже теперь ненужная?

Глава 2. Медная Печь

— Ты тоже теперь ненужная?

Я не сразу ответила.

Не потому, что не нашлась с ответом. Просто этот детский голос, тонкий, настороженный и слишком взрослый для своих лет, ударил точнее любого решения Совета. В нём не было обычного любопытства, с которым дети спрашивают о чужой беде, пока ещё не понимают, что беда умеет оставаться надолго. Этот голос уже знал, как звучит дверь, за которой тебя не ждут. Как пахнет ужин, на который тебя не позвали. Как холодеет место в большом доме, если взрослые решили, что ты мешаешь им своим существованием.

Я стояла перед приоткрытой кладовой, держа кочергу опущенной вниз, и чувствовала, как от печи к спине тянется первое робкое тепло. В зале Медной Печи было темно, пыльно, пусто, и всё же сейчас мне казалось, что не я нашла здесь кого-то чужого. Скорее, эта старая кухня сама дождалась, когда два выброшенных из замка существа окажутся у одного огня.

— Наверное, да, — сказала я наконец.

За дверцей стало тихо.

Ответ вышел не тем, каким следовало говорить с испуганным ребёнком. Можно было соврать: нет, конечно, что ты, я просто переехала, у меня всё хорошо. Можно было улыбнуться и сделать вид, будто мой день не закончился в старой кухне с чужой милостью на шее. Но я слишком устала лгать даже из вежливости.

— Но знаешь, — добавила я, присев на корточки, чтобы не нависать над темнотой, — ненужных людей часто отправляют туда, где они вдруг становятся очень даже нужными. Просто те, кто отправляет, об этом обычно не догадываются.

В кладовой что-то едва слышно скребнуло по полу. Не коготь и не мышиная лапка. Каблук детского башмачка.

— Это неправда, — сказала девочка.

Я узнала её. Конечно, узнала бы и раньше, если бы не ночь, не усталость и не этот голос, будто сдавленный изнутри.

Лиора Вейр.

Младшая наследница Грозового Клыка. Дочь Каэрдана. Девочка с тонким лицом, большими тёмными глазами и руками, которые она почти всегда прятала в рукавах. В большом замке о ней говорили вполголоса, как говорят о трещине в стене: вроде бы не рухнуло, но лучше не подходить близко.

Я видела Лиору редко. На праздниках, где её усаживали подальше от других детей. В коридорах, где наставницы вели её так, словно держали не ребёнка, а зажжённую свечу на ветру. Однажды — у нижней кухни, когда она стояла возле двери и смотрела на горячие булочки с таким выражением, будто не имела права попросить даже крошку.

Тогда я и заговорила с ней впервые.

— Что именно неправда? — спросила я.

— Что ненужные становятся нужными.

Голос был всё ещё тихим, но упрямство в нём уже прорезалось яснее. Это было не детское капризное “не хочу”. Это было упрямство того, кто слишком часто слышал красивые утешения и перестал им верить.

Я опустила кочергу на пол, подальше от дверцы.

— Возможно, ты права. Я сегодня не лучший знаток правильных ответов.

— Ты плакала?

Вопрос был неожиданный. Я машинально коснулась щеки, хотя прекрасно знала, что слёз не было. Пыль, сажа, усталость — да. Слёз нет. До них я всё ещё не дошла.

— Нет.

— Почему?

Я невольно усмехнулась, но без веселья.

— Некогда было. Сначала меня разводили, потом переселяли, потом печь не хотела разгораться. Видишь, день получился занятой.

Снова тишина.

Потом дверца кладовой приоткрылась шире, и в щели показалось бледное лицо. Лиора сидела на полу между пустым мешком и связкой старых лучин. Волосы у неё выбились из косы, на щеке темнела полоска пыли, а огромное платье, явно слишком нарядное для лазанья по заброшенным кладовым, было измято и испачкано золой у подола. Рукава она натянула почти до кончиков пальцев.

Она смотрела на меня исподлобья.

Не как ребёнок, которого застали за шалостью. Скорее как маленький зверёк, готовый укусить, если протянуть руку слишком быстро.

— Тебя правда развели? — спросила она.

Слово прозвучало неловко, будто она повторяла то, что услышала от взрослых, не до конца понимая форму, но прекрасно понимая смысл.

— Правда.

— И ты теперь не жена отца?

Я выдержала паузу.

Отец.

Каэрдан в её устах вдруг стал не лордом Вейром, не драконом, не человеком, который утром одним словом вычеркнул меня из своей жизни. Просто отцом. Наверное, для детей даже самые сильные мужчины сначала отцы, а потом уже ошибки, страхи и чужие решения.

— Теперь нет, — сказала я.

Лиора кивнула так серьёзно, будто получила подтверждение важного слуха.

— Саверина сказала, что ты сама уйдёшь.

У меня внутри неприятно кольнуло.

— Когда сказала?

— Днём. В зелёной галерее. Она не мне говорила, я просто сидела за шторой. Она сказала госпоже Ильде, что ты слишком тихая, чтобы спорить, и слишком гордая, чтобы просить. Поэтому уйдёшь красиво.

Я медленно вдохнула.

Саверина оказалась наблюдательнее, чем мне хотелось. Почти угадала. Только не знала одного: иногда гордость не уводит за ворота, а заставляет остаться в самом неподходящем месте и вымыть его до блеска, просто чтобы никто не решил, будто ты испугалась грязи.

— А ты почему здесь? — спросила я, отложив её слова в сторону. — За шторой в зелёной галерее обычно теплее, чем в кладовой Медной Печи.

Лиора тут же подобралась.

— Я не пряталась.

— Конечно. Ты проверяла, нет ли здесь мышей.

— Я не боюсь мышей.

— Тогда мыши боятся тебя. Это тоже полезно для новой хозяйки кухни.

Она посмотрела на меня с подозрением, пытаясь понять, смеюсь ли я над ней. Я не смеялась. После сегодняшнего утра у меня не осталось сил на насмешки, особенно над ребёнком, который сидел в пыльной кладовой вместо того, чтобы спать в тёплой комнате.

— Я ушла с ужина, — сказала Лиора после долгой паузы.

— Тебя будут искать.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Я поднялась, но не подошла ближе. Просто присела на край старого ящика, оставляя между нами расстояние. С детьми вроде Лиоры нельзя было обращаться так, как с испуганными птенцами: накрыть ладонью, согреть, прижать. Она бы решила, что её поймали.

— Почему ты так думаешь?

Лиора пожала плечом, и рукав сполз чуть ниже. Я успела заметить тонкие пальцы. На подушечках блеснул слабый золотистый отсвет, будто под кожей тлели крошечные угольки. Девочка сразу спрятала руку обратно.

— Сегодня им не до меня. У отца Совет. У Саверины гости. У Таррена наказание. У наставницы мигрень.

Последнее слово она произнесла с таким презрением, что я почти спросила, откуда восьмилетний ребёнок умеет так смотреть на взрослые отговорки. Но не спросила. В этом замке дети, кажется, взрослели не по годам, а по количеству закрытых перед ними дверей.

— Ты ужинала?

Лиора отвела взгляд.

Вот теперь ответ был ясен.

Я поднялась и пошла к очагу.

— Тогда вылезай. У меня есть сухой хлеб, немного соли, два полена, старая печь с характером и, возможно, мышиный запас крупы, если повезёт. Из этого нельзя устроить пир для Совета, но для двух ненужных женщин вполне хватит.

— Я не женщина, — буркнула она из кладовой.

— А я сегодня не госпожа. Значит, у нас обеих вечер перемен.

Несколько мгновений она не двигалась. Потом дверца скрипнула, и Лиора выбралась наружу, стараясь не задеть мешки. Она была маленькая, намного тоньше, чем казалась в парадных платьях, где складки ткани делали её похожей на фарфоровую куклу, которую одели слишком богато и забыли спросить, удобно ли ей дышать. Теперь, в свете печи, я увидела острые локти, поджатые плечи и лицо ребёнка, который очень хотел казаться злым, потому что иначе пришлось бы признаться, что ему страшно.

Она остановилась у стола, не приближаясь к огню.

— Не бойся, — сказала я.

Лиора тут же вздёрнула подбородок.

— Я не боюсь.

— Тогда не бойся не бояться рядом с печью. Она старая, дымная и сегодня уже дважды меня унизила, но кусаться пока не пыталась.

Девочка не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то живое. Почти интерес.

Я начала разбирать то, что нашла в кладовой. Мешок оказался не пустым: на самом дне сохранилась горсть ячневой крупы, сухой, но чистой. В другом ящике обнаружились три луковицы, две из них мягкие, зато третья вполне годилась. Ещё нашлась глиняная банка с горохом, деревянная миска с засохшими яблоками и маленький свёрток муки, завязанный так крепко, словно прежняя хозяйка этой кухни не хотела отдавать его даже времени.

— Можно сделать кашу, — сказала я, больше себе, чем Лиоре. — Не праздничную, но горячую. Если добавим лук и яблоки, получится почти прилично. А из муки попробуем лепёшки. Масла нет, но печь горячая, она поможет.

Лиора стояла сбоку и наблюдала так внимательно, будто я собиралась не готовить, а открывать тайную дверь в стене.

— В верхней кухне сегодня гусь, — сказала она.

— Значит, у гуся плохая судьба.

— И сладкие пряники.

Я поморщилась раньше, чем успела удержаться.

Лиора заметила.

— Ты их не любишь?

— Сегодня разлюбила.

Она опустила взгляд на стол.

— Я тоже.

Я не стала спрашивать почему. Вместо этого нашла старый нож, отмыла его снеговой водой и принялась чистить луковицу. Лиора подошла чуть ближе, всё ещё держа руки в рукавах.

— Ты умеешь готовить лучше верхнего повара?

Вопрос прозвучал вызывающе, но в нём был настоящий интерес.

— Смотря что. Он умеет красиво укладывать жареных птиц на серебряные блюда и делать соусы, над которыми вздыхают советники. А я умею накормить людей так, чтобы они перестали злиться на холод, усталость и друг друга.

— Разве еда так может?

— Иногда. Не всегда. Если человек решил быть камнем, его и пирогом не размягчишь. Но голодный человек чаще злится быстрее, чем сытый. Замёрзший хуже слушает. Одинокий давится даже лучшим ужином. Поэтому сначала тепло, потом еда, потом разговор. Или молчание, если разговор пока не нужен.

Лиора долго смотрела на меня.

— Ты странная.

— Сегодня мне уже говорили, что я бесполезная. Странная звучит лучше.

Я поставила котелок на крюк над огнём, налила воды из принесённого ведра и всыпала крупу. Печь опять задымила, но уже не так злобно. Скорее ворчливо, как старая женщина, которую подняли среди ночи и заставили работать.

В кухне постепенно становилось теплее. Не уютно — до уюта было далеко. Пыль всё ещё лежала на полках, в углах темнела паутина, сквозь щели в двери тянуло холодом, а длинный стол выглядел так, будто мог рассыпаться от обиды. Но огонь менял всё. Он не убирал бедность и запустение, зато показывал, что с ними можно спорить.

Лиора вдруг подняла голову.

— Сюда идёт Таррен.

Я прислушалась.

Сначала ничего не услышала, кроме потрескивания дров и слабого бульканья воды в котелке. Потом снаружи действительно раздались шаги. Быстрые, резкие, тяжёлые для ребёнка. Тот, кто шёл к Медной Печи, не пытался скрываться. Наоборот — он хотел, чтобы его услышали.

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.

На пороге стоял мальчик лет одиннадцати или двенадцати. Высокий для своего возраста, худой, с тёмными волосами, такими же, как у Каэрдана, и глазами, в которых золото драконьей крови проступало ярче, чем должно было у ребёнка. Парадный камзол был расстёгнут, ворот перекошен, на щеке виднелась свежая царапина, а в правой руке он сжимал перчатки так, будто хотел их разорвать.

Таррен Вейр.

Старший наследник Грозового Клыка.

Я видела его в залах, но издалека. Он всегда держался прямо, слишком прямо, как мальчик, которому с младенчества объяснили, что позвоночник у наследника обязан быть крепче, чем у обычных людей. При этом возле него постоянно находился кто-то из взрослых: наставник, страж, распорядитель, слуга. Не для заботы. Для контроля.

Сейчас рядом с ним никого не было, и от этого он выглядел не свободным, а загнанным.

— Лиора, — сказал он.

Девочка мгновенно шагнула назад, но не к нему, а ближе к столу. Ко мне она тоже не прижалась. Просто выбрала место между нами, как будто ещё не решила, кто из взрослых опаснее.

Таррен перевёл взгляд на меня, и его лицо стало жёстким.

— Ты что здесь делаешь?

После Совета, развода и старой печи вопрос показался почти забавным.

— Кажется, живу.

— Это место закрыто.

— Уже нет. Мне дали ключ.

— Кто?

— Совет. Твой отец. Весь большой зал, если считать свидетелей.

Он вздрогнул, когда я сказала “твой отец”, но сразу спрятал это за злостью.

— Тогда верни ключ и уходи.

Лиора тихо сказала:

— Таррен…

— Молчи.

Она замкнулась мгновенно. Не заплакала, не обиделась вслух, просто стала меньше, будто её можно было сложить внутрь платья и убрать с глаз. Я посмотрела на мальчика внимательнее. Он был зол не только на меня. Злость в нём стояла выше краёв, и любая неосторожная фраза могла стать щелью, через которую она хлынет наружу.

Я сняла котелок с крюка, потому что вода уже закипала слишком бурно, и поставила его на каменную плиту сбоку.

— Голодный? — спросила я.

Таррен моргнул.

Вопрос явно был не из тех, к которым он готовился.

— Что?

— Ты ворвался в мою кухню, хлопнул дверью, приказал мне уйти и велел сестре молчать. Обычно так ведут себя либо очень важные люди, либо очень голодные. С важными людьми у меня сегодня уже был перебор, поэтому я надеюсь на второе.

Лиора опустила голову, но я заметила, как уголок её губ дрогнул.

Таррен покраснел. Вокруг его пальцев, сжимавших перчатки, на миг вспыхнули тонкие золотые искры. Не пламя, нет. Скорее свет, резкий и злой, как блеск ножа.

— Я не собираюсь есть то, что приготовила ты.

— Тогда не ешь. Каша не обидится. Ей после сегодняшней кладовой вообще трудно испортить настроение.

— Ты должна уйти, — повторил он, но уже не так уверенно. — Все взрослые уходят. Или остаются и делают вид.

— Делают вид чего?

Он посмотрел на Лиору, потом снова на меня.

— Что не боятся. Что им не противно. Что они заботятся, потому что так велел отец или Совет. А потом отворачиваются, когда думают, что мы не видим.

В комнате стало тише. Даже печь, казалось, перестала ворчать.

Я не стала говорить “это не так”. Не стала уверять, что он ошибается, что взрослые хорошие, просто занятые, усталые или скованные правилами. Возможно, кто-то другой сказал бы именно это, потому что детям положено предлагать надежду, даже если она сшита наспех. Но Таррен был не маленьким мальчиком, которому можно дать сладость и отвлечь от обиды. Он слишком хорошо смотрел в лицо чужому страху.

— Наверное, многие действительно делают вид, — сказала я.

Лиора подняла на меня глаза. Таррен нахмурился сильнее, потому что ждал спора, а получил согласие.

— Тогда зачем ты здесь?

— Потому что меня сюда отправили.

— Чтобы следить за нами?

Я удивилась, но не показала сразу. Вот почему он примчался. Не из-за самой кухни. Из-за Лиоры. Из-за того, что она сидела здесь, а ему, возможно, сказали или он сам решил: новая лишняя взрослая стала новой ловушкой.

— Нет.

— Врёшь.

— Иногда. Но сейчас нет.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты была женой отца. Ты жила наверху. Ты ела с ними за одним столом.

Я вспомнила длинные ужины, где моё место было достаточно близко к Каэрдану, чтобы считаться честью, и достаточно далеко от его внимания, чтобы не обманываться. Вспомнила, как Совет обсуждал дела рода поверх моей головы, а Саверина в последние недели всё чаще появлялась в разговорах, будто её имя само просачивалось сквозь стены.

— За столом можно сидеть и всё равно быть не с ними, — сказала я.

Таррен хотел ответить, но Лиора вдруг тихо произнесла:

— Она тоже теперь ненужная.

Мальчик резко повернулся к ней.

— Не говори так.

— Почему? Это правда.

— Потому что это наше слово.

Я не ожидала, что простая фраза может так больно лечь между нами. Наше слово. Не оскорбление, не жалоба, а почти знак принадлежности. Будто в этом огромном замке у детей Каэрдана было своё тайное родство — с теми, кого не ставили за главный стол, не звали в общие игры, не слушали до конца.

Я медленно взяла луковицу и продолжила резать. Не потому, что разговор стал менее важным. Наоборот. Иногда, чтобы человек не убежал от собственных слов, нужно дать ему возможность смотреть не в глаза, а на нож, доску, огонь, кипящую кашу. Кухня тем и хороша: в ней можно говорить о самом тяжёлом, притворяясь, что занят ужином.

— Тогда не отдавайте мне это слово, — сказала я. — Я могу побыть рядом без него.

Таррен молчал.

Я высыпала лук в маленькую сковороду, которую отыскала на нижней полке и кое-как отчистила от старой пыли. Масла не было, но в банке с горохом на дне нашлось немного густого орехового жира, видимо, оставленного для выпечки. Я растопила его, и по кухне пошёл первый настоящий запах еды — не пыли, не золы, не старого дерева, а чего-то живого, тёплого, обещающего пусть не счастье, но хотя бы ужин.

Лиора шумно сглотнула и тут же отвернулась.

Таррен заметил. Его злость дрогнула, но не исчезла.

— Мы уйдём, — сказал он.

— Лиора может уйти, если хочет. Ты тоже. Дверь, как ты недавно показал, открывается отлично.

— Ты не имеешь права её удерживать.

— Я и не удерживаю.

— И кормить не имеешь права.

Вот тут я всё же посмотрела на него.

— Это уже интереснее. В Грозовом Клыке есть закон, запрещающий кормить детей?

Он сжал челюсти. По пальцам снова пробежал золотой отсвет, сильнее прежнего. Лиора заметила и вдруг испугалась по-настоящему.

— Таррен, не надо.

— Молчи, я сказал!

Свет сорвался с его руки маленькой вспышкой и ударил в край стола. Дерево задымилось тонкой тёмной ниткой.

Лиора отступила к стене, втянув голову в плечи. Я резко поставила сковороду на плиту и схватила мокрую тряпку, которой только что протирала котелок. Накрыла дымящееся место и прижала ладонью.

— Стол старый, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Если ты собираешься его поджигать, предупреждай заранее. Мне ещё на нём лепёшки раскатывать.

Таррен застыл.

Кажется, он ожидал крика. Может быть, наказания. Может быть, привычного взрослого ужаса, который появляется на лицах раньше слов. Я боялась, не стану притворяться. Драконья искра в детских руках была не игрушкой, и я слишком мало понимала в том, что творилось с наследниками Каэрдана. Но страх не обязан руководить голосом. Мать учила меня этому давно, когда я впервые обожглась у печи и хотела бросить готовку навсегда.

“Огонь уважает осторожных, Нэя. Но если начнёшь перед ним суетиться, он почувствует себя главным”.

Таррен сейчас был таким огнём. Горячим, неровным, испуганным собственной силой.

— Ты не закричала, — сказал он хрипло.

— Я подумала.

— О чём?

— Что если этот стол развалится, ужинать придётся на сундуке. А сундук у меня с вещами, и я не хочу вытаскивать всё обратно.

Лиора неожиданно фыркнула. Очень тихо, почти неслышно, но в этой пыльной кухне звук прозвучал как первая монетка, упавшая в пустую чашу.

Таррен посмотрел на неё, потом на меня. В его взгляде было смятение, злость и что-то ещё, от чего он стал младше сразу на несколько лет. Не наследник. Не будущий дракон. Просто мальчик, который привык, что после вспышки все начинают либо ругаться, либо пятиться назад.

— Я не хотел, — сказал он.

Слова вышли почти беззвучными.

Я убрала тряпку. На столе осталось тёмное пятно, но дерево не прогорело.

— Верю.

Он вскинул голову.

— Не надо.

— Что?

— Делать вид.

Я вздохнула.

— Таррен, я сегодня развелась с твоим отцом, переехала в заброшенную кухню, отмыла кружку снеговой водой и разговаривала с печью, потому что людей рядом не было. У меня нет сил делать вид. Если говорю, что верю, значит, верю. Если испугаюсь, тоже, скорее всего, скажу не очень красиво.

Он смотрел на меня долго, словно проверял каждое слово на скрытый крючок.

Потом Лиора тихо спросила:

— А лепёшки будут?

Я чуть не рассмеялась. Не весело, нет, но с таким облегчением, будто после долгой грозы где-то за стеной вдруг мяукнула кошка.

— Будут, если кто-нибудь поможет мне найти чистую миску.

Лиора тут же шагнула к полкам, но Таррен перехватил её за рукав.

— Не трогай.

— Я могу.

— Ты знаешь, что будет.

Лиора вспыхнула. На этот раз не магией, а обидой.

— Не знаю! Не всегда!

Она резко выдернула руку. Рукав задрался, и я увидела её ладонь. Тонкую, детскую, с золотистыми прожилками света под кожей. Девочка схватила ближайшую деревянную миску, и по краю тут же пробежала чёрная полоска. Не огонь, не пламя — просто дерево потемнело и треснуло, будто его слишком долго держали над жаром.