Кормилица-попаданка. Наследник королевского дракона

На секунду сердце кольнуло тоской по тому миру.

По пансиону. По старой лестнице, которая скрипела на третьей ступени. По окну кухни, где в дождь скапливалась вода. По людям, которые, может быть, сейчас ищут её или уже не могут найти.

Но рядом Мивель осторожно откусил лепёшку, и его плечи опустились.

Сейчас её тоска могла подождать.

— Вкусно? — спросила она.

Он кивнул с полным ртом, потом спохватился, проглотил и чинно произнёс:

— Благодарю, госпожа Лиргард.

— Яссена, — поправила она.

Тивира резко подняла взгляд.

— Наследник не обязан обращаться к младшей кормилице по имени.

— Он уже обращается, — сказала Яссена, не глядя на неё. — И, кажется, от этого дворец пока не рухнул.

Эмма кашлянула в полотенце. Молодой слуга за дверью отвернулся к стене.

Рейвард молча смотрел на сцену. Салфетка с треснувшим глазом всё ещё была у него в руке. Он не отдал её никому. Это было важно. Значит, находка не исчезнет в чьём-нибудь кармане по дороге к объяснениям.

— Дальше, — сказал король.

Яссена подняла глаза.

— Что дальше?

— Вы нашли один предмет. Есть ещё?

Вопрос был разумным. Слишком разумным. И очень опасным, потому что Яссена уже чувствовала, как все ждут от неё уверенности, которой у неё не было. Она не знала магических следов. Не умела видеть скрытые печати. Не понимала, почему белая нить сработала. Она просто воспользовалась тем, что увидела, и тем, что Мивель сказал правду.

— Я не знаю, — ответила она.

Тивира тут же воспользовалась этим:

— Ваше Величество, как я и говорила, случайное совпадение не может служить основанием для…

— Я не закончила, — Яссена посмотрела на короля, не на Тивиру. — Я не знаю, есть ли ещё такие предметы. Но я знаю, как проверить комнату без шума, без совета и без того, чтобы пугать ребёнка.

— Как?

— Навести здесь порядок.

Тивира моргнула.

Рейвард молчал.

Яссена обвела рукой комнату: холодные полки с игрушками, тяжёлые шторы, кресла, поставленные так, что сидящий в них взрослый всегда оказывался выше ребёнка, пустой ковёр, огромную кровать, возле которой Мивель сидел утром один.

— Настоящий порядок, Ваше Величество, не тот, при котором всё ровно лежит и никто не смеет дышать. Нужно открыть шторы, перебрать игрушки, снять лишнюю ткань, вытряхнуть ковры, проверить подоконники, швы, сундуки, ножки мебели, щели у пола. Нужно понять, где Мивелю удобно сидеть, где он играет, откуда видит дверь, что его пугает, а что успокаивает. Если в комнате есть ещё чужие вещи, они проявятся. Если нет, наследник хотя бы перестанет жить в месте, где каждая подушка стоит по приказу.

— Детская башня содержится согласно регламенту, — процедила Тивира.

— Регламент не заметил глаз в шторе.

На этот раз в комнате никто не кашлянул и не вздохнул. Слова получились слишком точными, чтобы прятать их за неловкостью.

Рейвард медленно перевёл взгляд на старшую хранительницу.

— Кто имел доступ к покоям наследника ночью?

— Наставницы, няра, дежурная смена, я сама, как старшая башни. Также служанки, отвечающие за уборку, и мастер шторного двора, если он приходил по заявке.

— Он приходил?

— Не могу сказать без журнала.

— Принесите журнал.

Тивира застыла.

— Сейчас?

— Вы хотели порядка. Начнём с него.

В голосе короля не было гнева. От этого распоряжение прозвучало ещё страшнее. Тивира склонила голову, но перед тем, как выйти, бросила на Яссену быстрый взгляд. Не просто злой. Предупреждающий.

“Ты ещё пожалеешь”.

Яссена почти услышала это без слов.

Когда Тивира вышла, в комнате будто стало легче дышать. Мивель доел половину лепёшки и осторожно потянулся за грушей. Эмма смотрела на него так, словно простой детский аппетит был маленьким чудом.

Рейвард подошёл к столику.

Мивель сразу замер.

Король заметил это и остановился на расстоянии. Слишком большом для отца. Слишком правильном для государя.

— Ты видел эту тень раньше? — спросил он.

Мивель кивнул.

— Сколько раз?

Мальчик начал считать на пальцах, потом сбился.

— Много.

Рейвард сжал челюсть.

— Почему мне не доложили?

Этот вопрос был уже не к Мивелю, но мальчик всё равно испугался, будто виноват был он.

Яссена положила рядом с его тарелкой ещё один ломтик груши.

— Ваше Величество, ему сейчас трудно отвечать за чужие решения.

Рейвард посмотрел на неё.

Взгляд был острым.

— Вы часто перебиваете королей?

— Сегодня у меня первый опыт.

Эмма уронила ложку. Та звякнула о край подноса, и няра побледнела, словно совершила придворное преступление.

Рейвард не улыбнулся. Но в его глазах на мгновение что-то изменилось. Может, раздражение. Может, удивление. Может, первое слабое понимание, что эта странная женщина говорит не из дерзости ради дерзости.

— Тогда запомните, госпожа Лиргард, — сказал он. — В этом дворце такие привычки стоят дорого.

— Я уже поняла, что здесь дорого стоит всё, кроме детского спокойствия.

Слова вырвались быстрее, чем она успела их взвесить.

Комната замерла во второй раз.

Мивель перестал жевать. Эмма прикрыла рот ладонью. Даже огонь в очаге треснул громче, будто решил вмешаться.

Яссена почувствовала, как кровь приливает к лицу. Вот теперь она зашла слишком далеко. Можно было спорить с Тивирой, можно было объяснять, можно было защищать бытовую необходимость. Но бросать королю в лицо обвинение в собственном доме — глупость. Опасная, ненужная, почти самоубийственная для человека, которому только что дали семь дней вместо изгнания.

Она уже собиралась исправить фразу, но Рейвард заговорил первым.

— Вы считаете, что я не забочусь о сыне?

Вопрос прозвучал тихо.

И именно поэтому Яссена поняла: лгать нельзя.

— Я считаю, что вы не знаете, как он живёт, — сказала она после паузы. — А если знаете, тогда всё гораздо хуже.

Эмма закрыла глаза.

Мивель смотрел на отца. Не на Яссену, не на очаг, а на него. И в этом взгляде было столько испуганного ожидания, что Яссена вдруг поняла: мальчик сейчас слышит не спор взрослых. Он слышит ответ на главный вопрос своей маленькой жизни — увидит ли отец его наконец или снова спрячет за словом “долг”.

Рейвард молчал долго.

Потом медленно опустил свёрнутую салфетку с треснувшим глазом на край стола, подальше от Мивеля.

— Возможно, — сказал он, — я действительно знаю меньше, чем должен.

Это не было извинением.

Но для короля, привыкшего не ошибаться вслух, эти слова весили больше, чем любая красивая речь.

Мивель опустил взгляд на тарелку, но уголки его губ дрогнули. Совсем чуть-чуть. Будто он не решался поверить, но уже хотел.

Яссена осторожно выдохнула.

Сейчас, подумала она, сейчас не давить. Не объяснять королю, каким отцом ему быть. Не превращать маленькую трещину в пролом, через который всё рухнет. Достаточно того, что он сказал. Достаточно для одного утра.

— Тогда начнём с простого, — предложила она. — Его Высочество завтракает. Потом мы вместе осмотрим комнату. Вы — если сочтёте нужным — останетесь и увидите то, что здесь обычно происходит утром. Не церемонию. Не доклад. Обычное утро.

— Королю не положено присутствовать при распорядке детской башни, — машинально сказала Эмма и тут же испугалась собственных слов. — Простите, Ваше Величество.

Рейвард посмотрел на неё.

— Кем не положено?

Эмма растерянно открыла рот и закрыла снова.

Яссена почти пожалела женщину. В этом дворце слишком многие правила, похоже, существовали без хозяина. Их повторяли, соблюдали, ими пугали, но никто уже не помнил, кто первым сказал “нельзя”.

— В наставлениях, наверное, — тихо подсказал Мивель.

Рейвард повернулся к нему.

— Ты знаешь наставления?

Мальчик пожал плечом.

— Их все время говорят. Нельзя долго сидеть у огня. Нельзя просить вторую сказку. Нельзя оставлять игрушки на полу. Нельзя бежать к двери. Нельзя звать отца, когда он занят королевством.

Последняя фраза повисла в воздухе тяжело и некрасиво.

Яссена не смотрела на Рейварда. Не имела права смотреть сейчас слишком пристально. Но чувствовала, как рядом с ней будто сгущается жара, едва сдержанная под человеческой кожей.

— Кто говорил последнее? — спросил король.

Мивель мгновенно понял, что названное имя может навлечь беду на кого-то из взрослых. И, как многие дети, привыкшие беречь чужую злость больше собственной боли, сжал губы.

Яссена мягко коснулась края его тарелки.

— Не отвечай, если боишься. Мы всё равно будем разбираться не с тобой.

Рейвард посмотрел на неё, но на этот раз не перебил.

За дверью послышались шаги. Вернулась не Тивира, а молодой слуга. Он остановился у порога, поклонился королю и неловко протянул сложенный лист.

— Госпожа Тивира велела передать, что журнал принесут из хранилища. А это… это записка от регента. Для Вашего Величества. Срочная.

Слово “регент” заставило Эмму снова напрячься. Мивель перестал тянуться к ягодам. Даже огонь, показалось Яссене, стал ниже.

Рейвард взял записку, развернул и прочитал. Лицо его не изменилось, но Яссена уже успела понять: у короля лицо менялось редко, зато воздух вокруг него выдавал многое. Сейчас воздух стал сухим.

— Регент Каорель требует немедленного присутствия наследника на совете, — сказал он. — И моего подтверждения, что утреннее испытание не будет отменено из-за прихоти служанки.

Эмма побледнела.

Мивель положил недоеденную грушу обратно на тарелку.

Яссена ощутила, как внутри неё поднимается знакомое упрямство. В прежнем пансионе она терпеть не могла людей, которые называли заботу прихотью только потому, что сами никогда ни о ком не заботились.

— Ваше Величество, — произнесла она, стараясь говорить спокойно, — если регенту нужен наследник, он получит наследника. Но не испуганного мальчика, которого вытащили из-за стола. Дайте ему закончить завтрак, умыться, привести в порядок одежду и взять с собой то, что помогает ему держаться.

— Игрушку? — уточнил Рейвард.

В его голосе не было насмешки. Но Мивель всё равно прижал Искру ближе.

— Да, — сказала Яссена. — Игрушку. Иногда маленькая деревянная птица держит спину прямее, чем весь королевский герб.

Рейвард посмотрел на сына. Потом на птичку с обломанным крылом.

— Наследник Ольн-Дарак не явится в совет с игрушкой.

Мивель опустил голову.

Яссена не успела остановить разочарование, которое, должно быть, мелькнуло у неё на лице. Она знала, что не имеет права требовать слишком много. Знала, что король уже пошёл против совета, против Тивиры, возможно, против собственных привычек. Но ребёнку от этого знания не становилось легче.

Рейвард продолжил:

— Наследник Ольн-Дарак явится в совет с личным знаком. Если эта птица принадлежит ему и помогает ему не забывать о храбрости, значит, сегодня это знак.

Мивель поднял голову так быстро, что светлые волосы упали ему на глаза.

— Можно?

— Можно, — сказал Рейвард. — Но держать её будешь открыто. Не прятать.

Мальчик посмотрел на Искру, потом на отца, потом осторожно кивнул.

— Она летает, когда никто не смотрит.

— Тогда пусть сегодня все посмотрят, — ответил король. — Возможно, ей пора.

Яссена вдруг почувствовала, как у неё защипало глаза. Совсем некстати. Совсем неправильно. Она отвернулась к столику, поправила салфетку, убрала лишние крошки, хотя их почти не было. Ей нельзя было раскисать от одной хорошей фразы. Особенно рядом с королём, который всё ещё мог через семь дней подписать её изгнание.

Но Мивель улыбнулся.

И ради этой улыбки стоило потерпеть даже взгляд Тивиры, когда та вернётся.

Дверь снова открылась. На этот раз на пороге появилась сама старшая хранительница, а за ней — высокий худой мужчина в серебристо-сером одеянии. Он вошёл без приглашения, как человек, уверенный, что любые двери во дворце открыты ему по праву. Лицо у него было красивое, но неприятно гладкое, словно на нём заранее отрепетировали все выражения: сочувствие, тревогу, уважение, скорбь. Сейчас он выбрал тревогу.

— Ваше Величество, — поклонился он. — Совет ожидает. Задержка уже вызывает вопросы.

Яссена сразу поняла: регент Каорель Вилст.

Мужчина поднял глаза и скользнул взглядом по комнате. По разгоревшемуся очагу. По подносу. По Мивелю. По Яссене. На ней его взгляд задержался чуть дольше.

Не как на человеке.

Как на ошибке в расчётах.

— А это, должно быть, та самая кормилица, — произнёс он. — Удивительное утро. Её должны были вывести из дворца, а она уже меняет порядок королевской башни.

— Не порядок, — тихо сказал Мивель.

Все посмотрели на него.

Мальчик побледнел, но не спрятался. Искра лежала у него на ладонях, обломанным крылом вверх. Золотая чешуйка рядом с деревянной птицей светилась едва заметно.

— Она меняет холод, — договорил он.

Огонь в очаге ответил мягким золотым всплеском.

Каорель улыбнулся.

Очень мягко. Почти ласково. И от этой улыбки Яссене стало неприятнее, чем от открытой злости Тивиры.

— Как поэтично для ребёнка, который ещё не подтвердил знак, — сказал регент.

Рейвард повернулся к нему.

— Осторожнее, Каорель.

Одно слово. Но в комнате стало тесно от драконьей силы.

Регент склонил голову.

— Я беспокоюсь только о королевстве.

Яссена посмотрела на Мивеля. Мальчик снова начал закрываться: плечи поднялись, пальцы прижались к птичке, взгляд потянулся к полу. Только теперь она уже знала: он боится не просто людей. Он боится тех моментов, когда взрослые делают вид, что его не существует, хотя говорят именно о нём.

Она взяла со стола салфетку, стряхнула невидимые крошки и спокойно сказала:

— Тогда королевству стоит подождать ещё пять минут. Его наследник не закончил завтрак.

Каорель медленно перевёл на неё взгляд.

— Вы смелы для женщины, чьё положение решается милостью.

— Нет, — ответила Яссена. — Я просто рядом с ребёнком, которого все торопятся куда-то вести, но никто не спросил, готов ли он идти.

— Наследников не спрашивают о готовности.

— Тогда неудивительно, что они вырастают среди теней.

Тивира резко шагнула вперёд:

— Госпожа Лиргард!

Но Рейвард поднял руку.

И снова все замолчали.

Король смотрел не на Яссену. На сына. Мивель сидел за столом, маленький, бледный, с недоеденной лепёшкой, деревянной птицей и золотой чешуйкой, которую столько взрослых готовы были превратить в доказательство, приговор или государственную проблему. А он был ребёнком. Просто ребёнком, который хотел, чтобы огонь не сердился.

— Пять минут, — сказал Рейвард.

Каорель чуть заметно напрягся.

— Ваше Величество…

— Пять минут, регент.

Мивель медленно взял последний ломтик груши.

Яссена села рядом, не слишком близко, чтобы не унизить его заботой перед чужими, и не слишком далеко, чтобы он помнил: она здесь. Эмма тихо выпрямила ворот его жилета. Молодой слуга принёс влажное полотенце для рук и вдруг сделал это без прежней робости, словно простое разрешение заботиться вернуло ему профессию.

Эти пять минут были маленькими.

Но в них впервые за утро не было крика, замков и приказов.

Когда Мивель закончил, Яссена помогла ему вытереть пальцы, поправила жилет и аккуратно закрепила деревянную птичку на шнурке у него на груди. Получилось не игрушка в руках, а знак. Неровный, странный, с обломанным крылом, но его собственный.

— Готов? — спросила она тихо.

Мивель посмотрел на дверь. Потом на очаг. Потом на отца.

— Если Се-на пойдёт рядом.

Каорель усмехнулся:

— Совет не место для кормилиц.

— Сегодня, — сказал Рейвард, не повышая голоса, — эта кормилица идёт рядом с наследником.

Тивира побледнела уже открыто.

Яссена опустила голову, пряча слишком быстрый вдох. Она не победила. До победы было далеко, смешно даже думать об этом. Её просто пустили в следующий коридор, где опасностей наверняка было больше, чем в детской башне.

Но Мивель потянулся к ней рукой.

И когда она взяла его ладонь, золотая чешуйка под её пальцами снова стала тёплой.

За окнами детской башни серый утренний свет вдруг дрогнул, словно дворец моргнул после долгого сна.

А у самой двери, в складке ковра, куда почти никто не смотрел, Яссена заметила вторую тонкую полоску темноты.

Она не шевелилась.

Пока.

Глава 3. Король, который не верит слезам

Вторая полоска темноты лежала у самой двери так тихо, будто притворялась частью узора на ковре.

Яссена заметила её только потому, что уже начала смотреть не туда, куда смотрели все. Придворные видели короля, регента, наследника, нарушение порядка и женщину, которую ещё недавно должны были вывести за ворота. Мивель видел дверь в большой зал, где его будут оценивать. Тивира видела угрозу своей власти в детской башне. Каорель, кажется, видел только расстановку фигур на доске, где ребёнок был не мальчиком, а правом на будущий трон.

А Яссена смотрела на пол.

В прежнем пансионе пол говорил честнее людей. Если у постояльца мокрые следы у двери — значит, пришёл с улицы, но почему-то уверяет, что всю ночь спал. Если под столом крошки только у одного стула — значит, ребёнок ел тайком, а не “совсем ничего не хотел”. Если коврик у порога сдвинут на палец — кто-то выходил ночью и не хотел, чтобы это заметили.

Здесь ковёр у двери не был сдвинут.

Зато тонкая тёмная полоска легла поперёк порога так аккуратно, будто кто-то нарочно провёл по нему холодным пальцем.

Мивель стоял рядом, уже умытый, с поправленным жилетом и деревянной птичкой Искрой на шнурке у груди. Он держался лучше, чем несколько минут назад, но Яссена чувствовала, как его ладонь в её руке то сжимается, то немного отпускает. Не от каприза. От борьбы. Ребёнок собирал себя по кусочкам, как маленькую башню из деревянных брусков, которую взрослые вот-вот снова заденут локтем и назовут это необходимостью.

— Ваше Высочество, — произнёс Каорель мягко, — совет уже ожидает.

Мивель посмотрел на отца.

Рейвард Ольн-Дарак стоял между очагом и дверью. Салфетка с треснувшим стеклянным глазом была у него в руке, и от этого маленького свёртка вся его сдержанная властность казалась опаснее. Король не размахивал находкой, не обвинял, не требовал признаний. Он просто держал доказательство того, что в детской башне происходило нечто, чего ему не докладывали.

И всё же Яссена понимала: одного доказательства мало. Особенно во дворце.

Здесь каждый умел сделать вид, что очевидное требует ещё трёх печатей, двух свидетелей и отдельного разрешения совета.

Она медленно повернула голову к Рейварду.

— Ваше Величество.

Он посмотрел на неё сразу. Слишком внимательно.

— Что ещё?

В этих двух словах не было раздражения, но было предупреждение. Каждая задержка перед советом становилась опаснее. Каждая новая странность могла показаться попыткой сорвать испытание. А Яссена и так уже вмешалась в королевский порядок, задержала наследника за завтраком, нашла чужой предмет в шторе и позволила себе говорить с королём так, как с ним, судя по лицам окружающих, не говорили даже близкие советники.

Она могла промолчать.

Пройти через порог, сделать вид, что тёмной полосы нет, и надеяться, что всё обойдётся.

Но вся её прежняя жизнь держалась на другом правиле: если видишь, что под ковром тлеет уголёк, не накрывай его дорожкой для красоты. Потом сгорит весь дом.

— У порога ещё один след, — сказала она.

Тивира закрыла глаза на короткое мгновение, как человек, которому надоело слушать чужую глупость.

Каорель улыбнулся.

— След? Как любопытно. Госпожа Лиргард, вы теперь будете задерживать королевский совет при каждом пятне на полу?

Яссена не ответила ему сразу. Нельзя было позволить втянуть себя в перепалку. Регент говорил легко, почти лениво, но каждое его слово было поставлено так, чтобы она выглядела суетливой, нелепой и опасной для порядка.

Она присела возле Мивеля и посмотрела не на тёмную полоску, а на мальчика.

— Ты её видел раньше?

Мивель сразу понял, о чём она. Его взгляд метнулся к порогу, потом к Каорелю, потом к отцу.

— Она бывает у двери, — прошептал он. — Когда я хочу выйти.

— И что она делает?

Мальчик крепко прижал Искру к груди.

— Ждёт.

Простое детское слово прозвучало так, что Эмма побледнела.

Рейвард шагнул к порогу.

— Не подходите прямо, — быстро сказала Яссена.

Король остановился. Не потому, что подчинился ей как служанке. Скорее потому, что уже видел, как у окна треснул стеклянный глаз, и не мог больше считать каждое её замечание пустой дерзостью.

— Объясните, — потребовал он.

— Пока не могу, — честно ответила Яссена. — Я не знаю, что это такое. Но у окна тень тоже не любила, когда на неё смотрели прямо. И Мивель сказал, что эта у двери ждёт, когда он захочет выйти. Значит, перед советом наступать на неё не стоит.

— Вы строите выводы на словах ребёнка, — заметил Каорель.

Яссена поднялась.

— Нет, регент. На словах ребёнка, треснувшем стеклянном глазе, погасавшем огне и пятне у порога, которое не отбрасывает ни один предмет в комнате. Если у совета есть более удобное название для всего этого, я готова его выслушать.

Каорель чуть прищурился. Улыбка осталась на месте, но глаза стали холоднее.

Тивира шагнула вперёд.

— Ваше Величество, если позволить младшей кормилице видеть заговор в каждой складке ткани, наследник никогда не покинет башню.

— А если позволить всем остальным не видеть ничего, — сказала Яссена, — он может однажды не дойти даже до двери.

Мивель вздрогнул.

Яссена тут же пожалела, что сказала так резко при нём. Ей нужно было учиться говорить в этом дворце не только правду, но и такую правду, от которой ребёнок не станет ещё бледнее. Она опустила руку на его плечо, не прижимая, просто давая понять: она рядом.

Рейвард посмотрел на тёмную полоску.

— Что вы предлагаете?

Вопрос был не мягким. Но это уже был вопрос, а не приказ отойти. И в этом была маленькая победа, которую Яссена не имела права потратить на красивую позу.

Она огляделась. Коробка для рукоделия осталась на маленьком столике у окна. Белая нить, которой они окружали первую тень, лежала там же, рядом с катушками. Ещё на подносе была чистая салфетка. У Эммы на поясе — связка светлых лент для полотенец. Никакого великого арсенала. Только то, что бывает в доме, где кто-то следит за чистотой, тканью и детскими руками.

— Ленту, — сказала Яссена. — Светлую. И немного золы из очага.

Слово “зола” заставило Каореля чуть заметно повернуть голову.

— С каких пор королевского наследника ведут в совет через золу?

— С тех пор, как у его двери появились чужие тени, — ответил Рейвард раньше Яссены.

Она невольно взглянула на него.

Король сказал это без нажима, но на мгновение ей показалось, что в комнате стало теплее не от очага. Он не становился добрым. Не пытался быть приятным. Просто встал на сторону факта, а не на сторону удобного молчания.

Эмма засуетилась, достала из связки самую простую белую ленту и протянула Яссене. Та взяла её, потом подошла к очагу. Пламя горело ровно, будто внимательно следило за каждым движением. Яссена не знала, как просить у огня помощи. Не знала, нужно ли в этом мире кланяться очагу, благодарить его или просто не делать глупостей.