Брошенная жена дракона. Хозяйка сиротского замка

Её движения становились спокойнее.

Кухня, даже пустая, подчинялась понятным законам. Здесь не имело значения, была ли она женой дракона, брошенной женщиной или хозяйкой сомнительного владения. Если есть огонь, вода и крупа, можно сварить похлёбку. Если есть стол, можно посадить за него людей. Если есть дверь, можно решить, открыть её или оставить прикрытой.

Авелия нашла в ящике тупой нож, вытерла его чистой стороной платка и начала резать хлеб.

За спиной скрипнула половица.

Она не обернулась.

Нож шёл через корку медленно, крошки падали на доску. Авелия нарезала первый ломоть, потом второй, тоньше, чем хотелось бы, но ровно. На третьем услышала едва заметный вдох.

— Тебе можно взять кусок, — сказала она. — Но если возьмёшь сейчас, остальные тоже узнают. Лучше подождать, пока будет горячее.

Молчание.

Потом тот же хрипловатый голос спросил:

— Горячее для всех?

Авелия положила нож.

Теперь она повернулась.

У дверного проёма стоял мальчик лет двенадцати или тринадцати. Точный возраст определить было трудно: худоба делала его старше, огромные настороженные глаза — младше. Тёмные волосы падали на лоб неровными прядями, словно их обрезали ножом без зеркала. На нём была куртка с чужого плеча, перетянутая верёвкой, и слишком короткие штаны. Но стоял он прямо, закрывая собой коридор, будто за его спиной была не пустота, а целое войско.

На правой щеке у него виднелась тонкая светлая линия, похожая на след от старой царапины.

— Для всех, кто выйдет к столу, — ответила Авелия. — Или для всех, кому вы потом отнесёте в мисках, если они боятся.

Мальчик прищурился.

— Мисок три.

— Значит, будем есть по очереди. Или найдём ещё посуду. В больших замках всегда есть место, куда убирают непарные тарелки, треснутые кувшины и вещи, которые жалко выбросить.

— Тут не большой замок.

Авелия оглянулась на широкую кухню, на огромную печь, на тёмные балки под потолком.

— Он просто давно не ел, — сказала она. — От этого все кажутся меньше.

Мальчик явно не ожидал такого ответа. Его взгляд скользнул к хлебу, к сыру, к мешочку сухарей, затем снова к её лицу.

— Вы не должны были открывать ворота.

— Это ты написал записку?

Он сжал губы.

Значит, да. Или знал того, кто написал.

Авелия не стала ловить его на этом.

— Я не открывала их сразу, — сказала она. — Сначала они отказались.

В глазах мальчика мелькнуло что-то быстрое. Испуг? Удовлетворение? Надежда, тут же придушенная недоверием?

— Но потом открыли.

— После того как я сняла с себя знаки Салкрестов.

Он посмотрел на её ворот, на волосы, на пояс, будто проверял, не осталось ли где алой метки. Проверял серьёзно, почти по-взрослому. И снова Авелия ощутила холодную злость — уже не на Орвейна лично, а на весь порядок, в котором ребёнок с голодными глазами знал о родовых знаках больше, чем должен был знать ребёнок.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он отступил на полшага.

— Никак.

— Никак — неудобное имя. На него трудно позвать к ужину.

Мальчик нахмурился, но в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на несостоявшуюся улыбку.

— Элмар, — сказал он после паузы. — Но это не для записей.

Авелия кивнула, принимая условие.

— Хорошо, Элмар не для записей. Я Авелия. Это можно для записей, потому что Совет уже испортил моё имя в достаточном количестве бумаг.

Он вскинул глаза.

— Вы смеётесь?

— Немного. Иначе придётся ругаться на пустые полки, а Дарон сказал, что это злое занятие.

На этот раз мальчик всё-таки посмотрел в сторону коридора. Там за его спиной мелькнула тень. Маленькая. Быстрая.

— Сколько вас? — спросила Авелия.

Элмар замкнулся мгновенно.

Плечи поднялись, взгляд стал острым.

— Меньше, чем было.

Ответ ударил сильнее, чем любое число.

Авелия удержала лицо спокойным. Не потому, что не почувствовала. Потому что жалость, показанная слишком рано, легко становится оскорблением для того, кто выжил без неё.

— Тогда сегодня посчитаем только тех, кому нужен ужин, — сказала она. — Остальное подождёт.

Элмар смотрел на неё долго. Потом тихо произнёс:

— Вы всё равно уедете.

— Возможно.

Он моргнул.

Такого ответа он явно не ждал.

Авелия повернулась к печи, проверила заслонку и начала укладывать щепки.

— Я могу уехать, если замок меня выгонит, если Совет найдёт способ забрать бумаги, если дорога станет непроходимой, если я не сумею достать еду. Взрослые часто обещают больше, чем могут исполнить, а потом делают вид, что обещания были красивыми словами. Я не стану так делать. Сегодня я здесь. Сегодня я разведу огонь, накормлю тех, кто выйдет, и узнаю, какие двери не стоит трогать. Завтра буду думать про завтра.

Элмар молчал.

Потом сказал:

— Главную кладовую не открывайте.

Авелия замерла, держа щепку над печью.

— Почему?

— Она пустая.

— Пустые кладовые обычно не запрещают открывать.

Он снова сжал губы.

В коридоре раздался торопливый шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Элмар обернулся и шикнул.

Авелия опустила щепку в печь.

— Значит, главную кладовую сегодня не трогаем. Но мне всё равно нужно будет понять, где хранить припасы, когда они появятся.

— Они не появятся.

— Появятся.

— Откуда?

В этом вопросе было столько взрослой усталости, что Авелия на мгновение увидела перед собой не мальчика, а старого управляющего, который слишком долго считал убытки.

Она зажгла огонь. Маленькое пламя лизнуло щепу, задымило, почти погасло, потом вдруг выпрямилось и стало ровным. Печь отозвалась тихим гулом, будто не верила, что ей снова дали работу.

— Для начала из моего сундука, — сказала Авелия. — Там есть два платья, которые можно продать или обменять на муку, ткань и свечи. Ещё у меня есть копия решения Совета. Бумага неприятная, но полезная: с ней я могу требовать отчёты по владению. Если Каменный Сиротский числился за попечительским фондом, кто-то должен был получать на него средства. Если средства исчезали по дороге, это уже не пустая кладовая, а чужая ложь.

Элмар слушал слишком внимательно.

— За такие вопросы вас не любят.

— Меня сегодня уже бросили, унизили и отправили в развалины. Боюсь, с любовью Совета у меня всё равно не сложилось.

Из коридора донёсся тонкий смешок. Совсем короткий, тут же оборванный.

Элмар резко оглянулся, но Авелия сделала вид, что не услышала. Если ребёнок засмеялся в таком доме, это было событие, которое нельзя пугать вниманием.

Дарон вернулся с ведром воды и охапкой кривых поленьев.

— Колодец живой, — сообщил он. — Вода холодная, чистая. Дров мало, но в сарае нашёл связки. Надо перебрать, часть отсырела. А ещё за конюшней кто-то устроил тайник с сухими щепками. Маленький, зато умный.

Элмар напрягся.

Дарон посмотрел на него, потом на Авелию и без всякой паузы добавил:

— Я тайник не трогал. Умные тайники без спроса не разоряют.

Мальчик чуть заметно выдохнул.

Авелия приняла ведро, налила воду в найденный котелок и подвесила над огнём. Котелок был мал, зато цел. Вода зашевелилась, по кухне начал расползаться первый настоящий звук дома: тихое ожидание горячего ужина.

Пока крупа разваривалась, пока Дарон резал лук своим ножом, пока Авелия делила хлеб на невозможное количество тонких ломтей, в дверном проёме появился ещё один ребёнок.

Девочка лет семи.

Она стояла босиком на холодном камне, завернувшись в старую шаль. Светлые волосы спутались у висков, глаза были огромные, серо-зелёные, слишком внимательные. В руках она держала деревянную птичку с одним крылом.

Элмар сразу шагнул к ней.

— Нисса, я сказал ждать.

— Замок сказал, она не кричит, — прошептала девочка.

Авелия не переспросила.

Хотя очень хотелось.

Замок сказал.

Значит, не только она чувствовала в стенах присутствие. Для Ниссы оно было голосом.

Девочка смотрела на Авелию не испуганно, а странно — будто прислушивалась не ушами, а всем лицом.

— У вас горло болит, — сказала Нисса.

Дарон поперхнулся луком.

Элмар побледнел.

Авелия медленно опустила ложку. Ни про горло, ни про боль она не говорила. Но оно действительно саднило с самого утра после четырёх дней холодной дороги и слишком многих сдержанных слов.

— Немного, — ответила она осторожно. — От ветра.

Нисса нахмурилась.

— Нет. От невыкрикнутого.

На кухне стало так тихо, что Авелия услышала, как в котелке лопнул первый пузырь.

Элмар схватил девочку за плечо.

— Не говори лишнего.

— Она и так знает, — упрямо сказала Нисса. — У неё внутри громко.

Авелия почувствовала, как грудь сжалась. Не от страха. От того, что маленькая девочка в чужой шали назвала то, чему она сама четыре дня не позволяла иметь имя.

Невыкрикнутое.

Да, пожалуй.

В ней было слишком много того, что она не сказала Орвейну. Слишком много слов, которые не должны были доставаться Залу Совета, потому что тот превратил бы их в развлечение. Слишком много боли, не имеющей права разлиться перед теми, кто ждал именно этого.

Авелия взяла один из двух яблок и разрезала его на тонкие дольки.

— Тогда будем считать, что сегодня в этом замке не только пустые полки, но и слишком много невысказанного, — сказала она. — С этим тоже придётся разбираться. Но сначала ужин.

Нисса посмотрела на яблоко так, будто увидела драгоценность.

Авелия положила две дольки на край стола.

— Это не плата за доверие. Просто яблоко. Его можно взять и всё равно не верить мне дальше.

Девочка не двинулась.

Элмар тоже.

Тогда Авелия отступила на шаг и вернулась к котелку.

Прошла минута.

Потом ещё одна.

Нисса подошла бесшумно, взяла одну дольку, другую спрятала в ладони и тут же отскочила к Элмару. Одну съела сама, вторую сунула ему. Элмар хотел отказаться, но девочка так сердито посмотрела, что он взял.

Дарон отвернулся к поленнице и очень старательно сделал вид, что занят.

Авелия помешала крупу. Её собственный голод вдруг стал неважным и одновременно очень острым. Не в животе — где-то под рёбрами. Голод по дому, в котором яблочная долька не должна быть событием.

Когда похлёбка наконец стала похожа на еду, из коридора вышел третий ребёнок.

Маленький мальчик лет пяти, с тёмными кудрями и круглым лицом, которое худоба ещё не успела сделать острым. Он держался за край стены и смотрел на котелок так пристально, будто боялся моргнуть, а еда исчезнет. На его запястье был повязан обрывок синей ленты.

— Руф, — тихо сказал Элмар, и в его голосе впервые прозвучало не недоверие, а тревожная нежность. — Стой рядом со мной.

Малыш послушался, но глаз от котелка не отвёл.

Больше никто не вышел.

Хотя Авелия была уверена: за дверью есть ещё тени. Может быть, старше. Может быть, слабее. Может быть, те, кто давно решил, что лучше не надеяться.

Она нашла три миски, треснутую кружку и глубокую крышку от керамической формы. Вымыла всё горячей водой, насколько позволяли условия, и разлила похлёбку малыми порциями. Первую миску поставила перед Руфом. Вторую — Ниссе. Третью — Элмару. Крышку наполнила для тех, кто не вышел.

Элмар нахмурился.

— А вы?

— Я поем после того, как пойму, сколько осталось.

— Так говорят взрослые, которые потом не едят.

— Значит, ты проследишь, чтобы я не солгала.

Он уставился на неё, будто она предложила ему важную должность, и это было одновременно нелепо и серьёзно.

Руф взял ложку обеими руками, но не начал. Смотрел на Элмара.

Тот кивнул.

Только тогда малыш попробовал.

Авелия отвернулась к печи, давая им возможность есть без чужого взгляда. За спиной раздались осторожные звуки ложек о миски. Очень тихие, почти виноватые. Так едят те, кто привык не шуметь, чтобы у них не отняли.

Она сжала край стола.

Орвейн сказал: «Там нет достойной прислуги, нет дохода, нет защиты».

Он не сказал: «Там дети».

Гравен Арк не сказал: «Состав проживающих не указан, потому что мы предпочли не знать».

Лиорса предложила старые покрывала, словно речь шла о неудобном переезде, а не о живых людях за забытыми стенами.

Нет, Авелия ещё не понимала, что именно произошло с Каменным Сиротским. Не знала, почему дети прячутся, где взрослые, куда делись припасы и почему замок не пускает знаки Салкрестов. Но одно уже стало ясно: её отправили не в пустые развалины.

Её отправили в место, которое кто-то долго и методично стирал из мира.

И, возможно, очень испугался бы, узнав, что Каменный Сиротский всё-таки открыл ворота.

— Хозяйка, — вдруг прошептала Нисса.

Это слово прозвучало так странно, что Авелия не сразу поняла, обращаются ли к ней.

Она повернулась.

Девочка стояла у стены, прижимая к груди пустую миску. На губах у неё остался след похлёбки, а глаза были расширены, но теперь не от страха. Она смотрела куда-то мимо Авелии, в тёмный угол кухни, где каменная кладка уходила к полу.

— Он проснулся, — сказала Нисса.

Элмар вскочил так быстро, что миска качнулась на столе.

— Кто?

Но Авелия уже почувствовала.

Под ногами прошла глубокая дрожь. Не опасная, не рушащая камень. Скорее похожая на первый вдох огромного существа, которое долго притворялось мёртвым и теперь решило проверить, кто развёл огонь в его сердце.

Пламя в печи вдруг вытянулось выше.

На стене рядом с очагом проступили линии. Сначала бледные, как царапины. Потом ярче. Они складывались в рисунок: семь ключей вокруг пустого щита.

Авелия сделала шаг ближе.

В центре щита медленно проявились буквы.

Не современные. Старые, угловатые, но понятные.

«Хозяйка вошла без чужого имени».

Дарон тихо выругался себе под нос, но тут же осёкся и виновато кашлянул.

Элмар побледнел так, будто эти слова означали не чудо, а беду.

— Что это значит? — спросила Авелия.

Мальчик посмотрел на Ниссу.

Та крепче прижала деревянную птичку.

— Теперь он будет проверять, — прошептала девочка.

— Кто?

Нисса подняла глаза на Авелию.

— Замок. Он всегда проверяет тех, кто говорит, что пришёл ради дома.

В этот момент где-то в глубине кухни с глухим стуком открылась дверь, которой минуту назад на стене не было.

Из проёма пахнуло сухим холодом, старым деревом и пылью закрытых лет.

За дверью вниз уходила узкая лестница.

На первой ступени лежал маленький железный ключ без герба. Рядом с ним — детская варежка, совсем свежая, с оборванной ниткой у большого пальца.

Элмар бросился вперёд, но Авелия успела удержать его за плечо.

— Не спеши.

Он дёрнулся.

— Это варежка Тави!

Имя вырвалось у него раньше осторожности.

Нисса закрыла рот ладонью.

Руф заплакал беззвучно, одними глазами.

Авелия посмотрела на открытую лестницу, затем на ключ, затем на детей.

Ещё один ребёнок.

Не вышедший к ужину.

Возможно, спрятавшийся.

Возможно, запертый там, куда замок теперь предлагал ей спуститься.

Первое испытание.

Она поняла это с неприятной ясностью. Замок не собирался решать за неё. Он открыл дверь, дал знак и ждал, что новая хозяйка выберет: сначала безопасность, бумаги, усталость и правила — или ребёнок, имя которого только что сорвалось с губ Элмара.

Авелия взяла фонарь.

— Дарон, оставайтесь с детьми и печью. Элмар, ты пойдёшь со мной до нижней площадки и скажешь, если я сделаю что-то не так. Но впереди идти буду я.

— Почему? — резко спросил мальчик.

Авелия подняла железный ключ с первой ступени. Он оказался ледяным, но не обжёг.

— Потому что если этот замок теперь мой дом, — сказала она, глядя в темноту лестницы, — то первым в темноту должна входить хозяйка, а не ребёнок.

И где-то далеко в стенах Каменный Сиротский тихо, почти довольно, скрипнул.

Глава 3. Дети без фамилий

Лестница под кухней не нравилась Авелии с первого взгляда.

Она была слишком узкой для хозяйственного хода и слишком аккуратной для случайной кладовой. Ступени уходили вниз под таким углом, будто строивший их мастер хотел не просто спрятать нижнее помещение, а заставить каждого входящего трижды пожалеть о своём решении. Камень по краям был стёрт, середина ступеней почти не тронута, и эта странность сразу бросалась в глаза: здесь ходили часто, но не взрослые с тяжёлой поступью. Здесь спускались боком, осторожно, маленькими шагами.

Авелия подняла фонарь выше.

Свет лег на стены, выхватил из темноты тонкие царапины на камне, старую паутину под потолком, железные скобы, вбитые в кладку. Ни гербов, ни указателей. Только пустая лестница, маленький ключ в её ладони и детская варежка, которую Элмар продолжал видеть даже тогда, когда Авелия подняла её с первой ступени.

— Тави туда не пошла бы сама, — сказал он.

Голос у мальчика был сдержанный, но Авелия услышала то, что он пытался спрятать: страх. Не детский капризный испуг перед темнотой, а страх того, кто уже однажды не успел.

Она повернулась к нему.

— Почему?

Элмар сжал губы.

За его спиной, в кухне, Нисса прижимала к груди деревянную птичку и смотрела на открытую дверь так, будто та была пастью. Руф вцепился в край стола, не плакал, но нижняя губа дрожала. Дарон стоял у печи, держа в руках полено. Вид у него был такой, словно он выбирал, что полезнее: броситься вниз первым или послушаться хозяйку.

— Она не любит нижние ходы, — наконец ответил Элмар. — Там замок разговаривает громче.

Авелия не стала сразу спрашивать, что значит «громче». В Каменном Сиротском каждое слово детей было похоже на дверцу в запертой стене: дёрнешь слишком резко — останешься с обломанной ручкой и испуганным молчанием.

— Когда ты видел её в последний раз?

Элмар отвёл взгляд.

— Утром.

— Где?

— У пустой кладовой.

— Той самой, которую ты просил не открывать?

Он кивнул после долгой паузы.

Авелия запомнила. Пустая кладовая снова перестала быть просто пустой кладовой. В этом замке всё, чего дети боялись, имело значение.

— Она брала что-нибудь с собой?

— Нитки, — тихо сказала Нисса.

Все посмотрели на неё.

Девочка стояла босыми ногами на холодном камне и, казалось, совсем не замечала этого. Её серо-зелёные глаза были мутноваты от усталости, но взгляд оставался цепким. Слишком цепким для семи лет.

— Тави говорила, что Руфу надо зашить рукав. Потом замок сердился.

— Как он сердился? — спросила Авелия.

Нисса сглотнула.

— Двери хлопали там, где нет ветра. И лестница скрипела сама.

Дарон осторожно переступил с ноги на ногу.

— Госпожа, может, верёвку? Привязать вас к косяку, чтобы если что…

— Если лестница решит исчезнуть, верёвка может только сломать мне шею, — спокойно сказала Авелия.

Дарон помрачнел.

— Вот умеете вы утешить человека.

— Я не утешаю, я оцениваю.

Элмар вскинул голову.

— Вы не обязаны идти. Можете приказать мне.

— Могу, — согласилась Авелия. — Но не прикажу.

— Тогда я сам.

Он шагнул к лестнице, но Авелия снова удержала его. На этот раз мягче, не пальцами в плечо, а ладонью перед ним, преграждая путь.

— Элмар, посмотри на меня.

Мальчик неохотно поднял глаза.

— Я не знаю этот замок. Ты знаешь его лучше. Значит, ты нужен мне здесь не как мальчик, которого послали в темноту, а как тот, кто будет объяснять, где нельзя наступать, что нельзя трогать и какие звуки значат опасность. Это важнее, чем бежать первым.

Он молчал.

Авелия видела, как в нём борются привычка не верить взрослым и неожиданное желание быть нужным не только как щит.

— Если ты пойдёшь первым и что-то случится, я потеряю проводника, — добавила она. — Если я пойду первой и ошибусь, ты сможешь остановить меня.

Элмар упрямо сжал челюсти.

— Вы красиво говорите.

— Да. Меня этому учили. Но сейчас я говорю не красиво, а полезно.

Дарон крякнул, пряча усмешку, и тут же сделал вид, что поправляет заслонку печи.

Элмар посмотрел на него, потом снова на Авелию. Наконец кивнул.

— До нижней площадки. Дальше я скажу.

— Договорились.

Авелия передала Дарону маленькую варежку.

— Если мы задержимся, не уходите из кухни. Огонь держите малым. Детей к лестнице не подпускайте.

— Слушаюсь, госпожа.

Нисса сделала шаг вперёд.

— Он не любит, когда обещают и не делают.

Авелия опустила взгляд на девочку.

— Замок?

— И дети тоже, — сказала Нисса.

От этого ответа у Авелии потеплело где-то под рёбрами и одновременно стало тяжелее. Маленькая девочка не просила, не плакала, не цеплялась за подол. Она просто ставила перед новой хозяйкой первое настоящее правило этого дома.

Не обещай того, чего не удержишь.

— Тогда я не обещаю, что всё будет хорошо, — сказала Авелия. — Обещаю только, что не брошу того, кого смогу найти.

Нисса кивнула, будто именно это и хотела услышать.

Авелия шагнула на первую ступень.

Камень под ногой был холодным, но крепким. Второй шаг дался легче. Третий отозвался тихим стоном стены, словно замок проверял её вес, дыхание, решимость. Элмар шёл следом, держа одну руку на стене, а другую — чуть впереди, будто готов был в любой момент ухватить её за рукав.

Фонарь освещал всего несколько ступеней. Всё, что ниже, оставалось в густой серой темноте.

— Сколько здесь нижних ходов? — спросила Авелия.

— Смотря когда.

Она остановилась.

— Это плохой ответ.

— Это честный ответ. Иногда три. Иногда семь. Иногда один, но он ведёт не туда, куда вчера.

Авелия глубже вдохнула.

Замок менял проходы.

Не просто открывал спрятанные двери, не просто скрипел и слушал, а перестраивал внутренние дороги. Значит, планы этажей, если они где-то сохранились, могли оказаться бесполезными. Значит, детей годами держали в месте, где сама каменная память решала, кого куда пустить.

— От чего это зависит?

Элмар некоторое время молчал.

— От того, кто идёт. И зачем.

Авелия коснулась пальцами стены. Камень был сухой, неровный, с тонкой прожилкой, которая под светом фонаря показалась серебристой. Она не знала, мог ли замок слышать мысли, но после слов Ниссы не была уверена, что хочет проверять.

— Я иду за Тави, — сказала она вслух. — Если ты слышишь, Каменный Сиротский, я иду не за твоими тайнами. Не за ключами. Не за тем, что спрятано внизу. Только за ребёнком.

Стены не ответили.

Но где-то далеко, гораздо ниже, что-то тихо стукнуло.

Элмар побледнел.

— Он услышал.

— Это хорошо?

— Не всегда.

Лестница закончилась маленькой площадкой. Перед ними было три двери.

Левая — низкая, с круглой ручкой. Правая — высокая, узкая, обитая железом. Средняя — без ручки вообще, только с вырезанной на уровне глаз трещиной в форме вытянутого листа.