Развод с драконом-тираном. Хозяйка проклятого поместья

Лис попятился.

Дорн шагнул вперёд, закрывая Веру плечом.

— Назад, — приказал он.

Вера не отступила.

— Правду, — повторила она, глядя в обсидиан. — Какую?

Обсидиан потемнел ещё сильнее. И из него будто потянуло холодом.

Вера почувствовала, как у неё дрогнули колени — впервые за всё время.

Не от страха за себя.

От того, что правда может быть такой, что её не вынести.

— Вера, — шепнул Саймон, едва дыша. — Не надо…

Вера медленно повернула голову к нему.

— Саймон, — сказала она тихо. — Если ты хочешь жить, ты скажешь мне сейчас. Кто был последней хозяйкой? И как она умерла?

Саймон открыл рот. Закрыл. Потом выдавил:

— Её звали Элина… Она… — он судорожно вдохнул. — Она пыталась молчать. Считала, что так безопаснее. Дом… дом шептал ей ночами. Она боялась сказать правду даже себе. И однажды… — Саймон побледнел. — Однажды она проснулась и не смогла вспомнить своё имя.

В комнате стало тише.

— И тогда дом забрал её, — продолжил Саймон, голос его ломался. — Потому что… потому что когда человек теряет имя — он становится пустым. А пустых здесь… используют.

Вера медленно выдохнула. Её пальцы сжали край стола.

— Значит, — сказала она, — дом питается страхом и ложью… но ещё и тем, что вы стираете себя молчанием.

Обсидиан дрогнул. Слова на нём вспыхнули ярче.

«ТЫ ПРАВДУ СКАЖИ».

— Какую? — прошептала Вера, чувствуя, как уязвимость поднимается комом. — Что меня унизили? Что меня выбросили? Что я… — она на секунду замолчала, потому что горло сжало. — Что я всё ещё хочу спросить «почему», хотя ненавижу себя за это?

Дорн смотрел на неё, не двигаясь.

Лис замер.

Саймон выдохнул.

Вера подняла голову и сказала в пустоту комнаты, в дом, в обсидиан, в собственную боль:

— Правда в том, что мне страшно. Но я не буду молчать. Я не исчезну. Я не позволю вам стереть моё имя.

И добавила, тихо, почти шёпотом — но честно:

— И правда в том, что я всё ещё жива не из упрямства… а потому что хочу доказать: они ошиблись.

Обсидиан вспыхнул — и на мгновение Вера увидела там не себя, а тёмные крылья, раскрытые над башней.

Потом поверхность погасла.

А дверь за спиной сама собой щёлкнула — и открылась.

Не та, через которую они вошли.

Другая. Скрытая, в стене.

Саймон выдохнул, как человек, который выжил после удара.

— Вы… — прошептал он. — Вы сказали правду. И…

— И вышли, — закончила Вера.

Вера подошла к скрытой двери. За ней был узкий проход и ступеньки вниз. Оттуда тянуло сухим воздухом — не влажным. Значит, там могло быть что-то ценное.

Она обернулась к Дорну:

— Постарайтесь запомнить: правда здесь — инструмент. Не слабость.

Дорн смотрел на неё долго, потом кивнул:

— Я запомню.

— А теперь, — Вера посмотрела на Саймона, — ты покажешь мне, что там.

Саймон дрожал, но пошёл.

Внизу была маленькая комната — тайник.

На полках стояли банки с засушенными травами, мешочки с порошками, стопка чистой ткани, коробка с воском и — самое главное — ящик с пустыми флаконами.

— Это… — Марта бы заплакала от счастья, подумала Вера. — Это готовая мастерская.

Саймон смотрел на всё это так, будто видел впервые.

— Я… я не знал, — прошептал он.

— Теперь знаешь, — сказала Вера. — И теперь это будет работать на нас.

Лис дотронулся до банки.

— Это… не испорчено.

— Потому что тайник сухой, — ответила Вера. — И потому что дом… — она замолчала, не желая давать ему лишнего. — Потому что мы успели.

Она взяла один флакон, покрутила в пальцах.

— Вот с этого начнётся наш доход, — сказала она. — И наша свобода.

Дорн посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с тревогой.

— Вы… собираетесь торговать?

— Я собираюсь жить, — сказала Вера. — А жизнь стоит денег.

Она забрала несколько банок и флаконов, велела Саймону вынести аккуратно.

На выходе из западного крыла Вера остановилась и посмотрела на коридор с царапинами.

— Мы туда ещё вернёмся, — сказала она. — Но ночью — нет.

Саймон кивнул, будто молитву.

К вечеру кухня пахла не только хлебом.

Она пахла травами.

Марта ворчала, но делала. Руки у неё были сильные, точные — она умела смешивать, кипятить, процеживать.

— Если от этого у кого-то случится понос, — грозно сказала она, — я вас сама закопаю.

— Если от этого кто-то перестанет кашлять кровью, — спокойно ответила Вера, — вы мне сами спасибо скажете.

Марта фыркнула, но уголки её губ дрогнули.

Фен сидел в углу и глазел, как на чудо.

— Вы правда это продадите? — спросил он.

— Да, — сказала Вера. — Завтра отправим Лиса с двумя флаконами и хлебом в деревню. Не торговаться. Просто показать.

Лис побледнел.

— Я? В деревню?

— Ты быстрый, — сказала Вера. — И у тебя лицо не выглядит, как у убийцы.

— Спасибо… наверное, — пробормотал Лис.

Дорн вмешался:

— Я не отпущу его одного.

— Не надо, — Вера подняла ладонь. — Если деревня увидит драконью стражу, они закроют двери. Пусть идёт один. И пусть говорит правду: у Чернокамня новая хозяйка, она платит и лечит.

Саймон тихо сказал:

— Они не поверят.

— Тогда мы дадим им повод поверить, — ответила Вера.

Она держалась уверенно, но внутри у неё всё ещё жгло письмо Рэйгара. «Не умирай». Не просьба — приказ. И всё равно… забота в форме приказа была его стилем.

Поздно вечером, когда люди разошлись по нижним комнатам, Вера осталась одна в своей комнате.

Слова на стене исчезли. Будто дом сделал своё и ушёл в тень.

Вера села на край кровати, достала письмо, развернула, перечитала.

— «Не выходи в поля после заката», — прошептала она. — Значит, ты знаешь, что здесь.