Полная версия
— Чудовищно, — выдохнула я. — Ну, что же. Мы попробуем стрясти с них деньги. Деньги-то у них есть?
Карл даже рот раскрыл от такого самоуверенного заявления.
— Да-да-да есть, — даже заикаться начал, бедолага. — Но кто ж нам даст?!
— Дадут, — сказала я, повязывая фартук, что болтался тут же, рядом с печью. — Если добавки захотят. Первая миска за поленья, вторая — за деньги.
— Добавки? — Карл даже дышать перестал. — А ты что, хорошо готовишь?
— Еще как, — усмехнулась я, припоминая свои кулинарные навыки.
Да уж, в элитный ресторан попасть не удалось. Но тут, думаю, мои умения будут намного ценнее. И, может быть, даже помогут выжить мне.
Нам.
Нам с Карлом.
Я взглянула на него еще раз, и сердце кровью облилось.
Ну, ведь это сын папаши Якобса! Как можно было довести своего собственного ребенка до такого жалкого состояния?!
— А чем отец тебе платит за твои услуги? — спросила я, шевеля кочергой пылающие поленья в печи. — Ты говорил — ты на него работаешь. Тоже поленьями?
— Нет, конечно, — мальчишка опустил глаза. — Но кров над головой и еды вволю достаточно за мои никчемные услуги…
— Достаточно! — фыркнула я. — Ты такой тощий, что тебя ветром шатает. И последний вопрос: как в схему вашего существования вписывается папаша Якобс?
— Ну-у, — протянул Карл, и глаза его забегали. — Он встает к полудню и проверяет, исполнена ли работа…
— Дровишки считает, — язвительно поддакнула я. Но Карл моего сарказма не понял и серьезно кивнул головой. — Кормилец, нечего сказать! Ладно, идем, покажешь мне ваши припасы.
Припасов, нужно сказать, у папаши Якобса было немало, что меня приятно удивило.
И чечевица была, и глиняные огромные горшки с маслом, и овощи.
— То-то-только этого трогать нельзя, — сказал Карл, когда я обследовала всю кладовку, всюду сунув нос.
— Прости?! — не поняла я.
— Э-э-это про запас, — пояснил Карл.
— По какой запас?! — взревела я.
Наверху папаша Якобс тревожно захрюкал, зачмокал, переворачиваясь на другой бок, и мы присели, испуганные.
Больше я кричать не пробовала.
— Так про какой запас?! — поинтересовалась я шепотом, но яростно.
Жадность этого господина начинала меня здорово раздражать.
Имея все, он живет как голодранец, да еще и сына голодом морит!
— Ну, — снова затянул свою обычную песню Карл, — вдруг все кончится?!
Я закатила глаза.
— Ни слова больше! — задушенным голосом произнесла я.
Но Карл был неумолим.
— Я однажды попробовал взять, — серьезно произнес он, — немного масла…
— Есть хотелось? — уточнила я. Он кивнул.
— Так вот он обломал палку об мои бока! Это у него строго.
Масло, разлитое в горшки по самое горлышко, стояло на полу, закрытое тряпицей и обвязанное для верности веревкой. Развязать веревку не стоило труда.
Я сунулась в один горшок — боги, да оно прогоркло! Испортилось, не досталось никому!
И еще один горшок постигла такая же участь.
А вот в третьем горшке было все отлично. Хорошее, свежее масло.
— Давай-ка вот что, — сказала я решительно. — Найди камень поглаже и потяжелее. Отмой его как следует и кипятком ополосни.
— Зачем?! — изумился Карл.
— Потом скажу, — решительно ответила я. — А пока покажи, откуда ты берешь чечевицу для похлебки?
На кухне был просто мрак.
Все закопченное, засаленное. Даже готовить в этом хлеву не хотелось.
— Скажи-ка мне, Карл, а чем вы чистите посуду? — я взяла сковороду двумя пальцами. Ручка у нее была омерзительно липкой.
— А? — Карл поднял голову от кадушки с водой, в которой он огромной щеткой тер булыжник. — Чистим?
— Понятно, — с трудом переведя дух и взяв себя в руки, произнесла я. — Песок-то найдется в вашем хозяйстве?
— Этого добра достаточно, — ответил Карл весело.
— Надеюсь, бесплатно? — уточнила я. — Как закончишь с камнем, отчисти-ка эту сковороду, да чтоб блестела!
Сама я принялась за печь.
Все ошметки сгоревшей и засохшей еды я повымела, стряхнула пыль и копоть как сумела. Стало заметно чище и даже как будто бы светлее.
Пол я тоже вымела огромной метлой, бросила сор в печь. Нагрев побольше воды, добавив туда золы и разведя щелок, помыла пол. Благо, кухня совсем небольшая была.
Карл подхватил мои старания. Своей щеткой он ловко надраил до блеска дверцы и стенки шкафчиков, раму окна и даже отмыл старый закопченный фонарь. Тот сразу засветил веселее, и на кухне стало уютно и тепло.
Печь растопилась очень хорошо. Леденящий холод ушел, таверна наполнилась сухим жаром.
— Теперь папаша проспит до самого обеда! — обрадованный такому повороту дел, произнес Карл. — Когда тепло, он спит долго. Может и до вечера продрыхнуть.
— Тогда подкинь-ка еще пару поленьев, — велела я хладнокровно. — Пусть дрыхнет хоть до самого утра! Тогда и у нас время отдохнуть будет!
Рабочий стол тоже оставлял желать лучшего. Я плеснула на него кипятка, а затем долго оттирала и скребла ножом, пока дерево, из которого он был сделан, не побелело.
— Ну, вот так-то лучше! — произнесла я, утирая пот со лба и оглядывая приведенную в некоторый порядок кухню. — А теперь давай-ка я научу тебя готовить чечевичную похлебку.
Глава 3. Чечевичная похлебка
Масло из горшка, из которого брать нельзя, я перелила в горшок поменьше, чтоб использовать его в стряпне.
А то папаша Якобс считал, что Карл его тратит много. И настаивал, что достаточно просто смазать сковороду гусиным пером. А потом, после жарки, просто не мыть. Гениально!
Вместо украденного масла я опустила в горшок ошпаренный сто раз кипятком камень.
Бульк! — и масла снова стало столько же, как и было.
— Учись, студент! — гордо сказала я.
— О-о-о! — благоговейно протянул Карл. Будто я ему показала невероятный фокус. — А ведь и верно. Папаша только постучит, услышит, что горшок полон, да и успокоится на этом.
— Что ж ты до такой простой штуки сам не додумался! — укорила я его. Мы снова закрыли горшок тканью и навязали узелков на бечевке, чтобы папаша Якобс ничего не заметил. — Тебе надо бы быть похитрее.
Карл тяжело вздохнул.
— Не умею я, — ответил он с простодушной грустью. — Папаша говорит, что я родился дураком.
— Сам он дурак, — сердито отозвалась я. — Столько продуктов загубил! Мука в камень слежалась. Масло испортилось. А он считает, что экономит?
— И все же, — задумчиво произнес Карл, — папаша с нас шкуру спустит за дрова. Погреться, конечно, хорошо. И оно того стоило. Но…
— Не спустит.
— А что мы ему скажем? Как оправдаемся? В кражу он не поверит. Да и не сумею я ему наврать…
— Меня держись, пацан. Не умеешь врать — ну и не берись. Я буду говорит, а ты только поддакивай. И все. Ты ж молодой хозяин! Работу мне задавал, я работала. Ну, идем, наварим похлебки.
Итак, блюдо дня — чечевичная похлебка с морковью и луком.
Дано: не ресторан, конечно, далеко не ресторан.
Но, пожалуй, надо относиться к этому заведению как раз наоборот. Как к самому лучшему ресторану города! Ведь какая у меня цель? Накормить клиентов как можно лучше, чтобы они захотели прийти еще.
И чтобы они заплатили деньгами, а не хворостом и дровами.
Полагаю, и дрова-то они давали Карлу из жалости. По сути, крутится-то мальчишка тут один, а папаша его только дрыхнет да пьянствует…
— Карл, как сделать так, чтоб твой папаша проспал до вечера? — спросила я, промывая чечевицу.
— Я же сказал. Когда так тепло и хорошо, он спит непробудно.
— Должно быть, — проворчала я, — если он попадет в ад, то и не заметит этого. Проспит все вечные мучения!
— Это вряд ли, — философски заметил Карл. — В аду-то ему самогона не нальют.
— А, так еще и самогон нужен?
— Ну да. Он спит до тех пор, пока бутыль не опорожнит. Проснется — глотнет — и снова спать.
— А потом?
— А потом просыпается, а самогона нет. Тогда он спускается, проверяет, сделана ли работа…
— Поленья пересчитывает, — подсказала я.
Карл кивнул.
— Масло проверяет, муку и крупу, — продолжил он. — Обедает и дает мне монетку-другую, чтоб я принёс ему еще самогона.
— А где он берет монеты, если платят вам поленьями?
Карл пожал плечами.
— Вот этого я не знаю.
— Тайник есть у него?
— Это вряд ли. Я убираюсь в его комнате, я знаю там каждый камешек в кладке. Нет там тайника.
И однако, где-то же папаша Якобс деньги берет… За меня вот парой серебряных заплатил. Интересненько.
— Карл, скажи мне как художник художнику: ты рисовать умеешь?
— Чего?! — Карл поднял голову от лука, который чистил. В его больших наивных глазах стояли слезы.
Лук хороший был, сочный, ядреный. Так и хрупал под ножом, тек прозрачным луковым соком.
— Я не художник, — осторожно напомнил мне Карл, глядя на меня, как на шибанутую. Наверное, подумал, что я медленно съезжаю с катушек. — И ты тоже.
М-да, это явно не тот человек, который смог бы оценить мою шутку.
Все время забываю, где я. Это очень странно — чувствовать себя одновременно и Аделью, проданной женушкой непутевого игрока, и… не Аделью. А практически без пяти минут шеф-поваром элитного ресторана!
— Ничего, — произнесла я, отнимая у него нож и корзинку с луковицами. — Найди доску покрепче и пошире, отмой ее хорошенько, и углем на ней нарисуй тарелку с дымящимся супом. Сумеешь?
— Эта подойдет?
Карл указал мне вполне себе приличную стойку-штендер, висящую на стене. Я ее не заметила, потому что она была равномерно пыльная и сливалась с окружающим ландшафтом.
М-да, этой таверне не помешает генеральная уборка…
— Это то, что нужно! — заверила я мальчишку. — Ну, а рисовать-то ты сможешь?
— Да, — легко ответил Карл. — Помню, матушка рисовала на ней и чашки, и тыквы. И меня немного учила. И писать тоже! Но это умение вряд ли пригодится, здесь читать никто не умеет.
— Даже твой отец?
— Он первый. Говорил всегда, что важнее уметь считать. А пишут только дураки.
— Ну-ну, — протянула я. — Давай-ка, все равно напиши.
— Что?
— «Блюдо дня! Чечевичная похлебка с чесноком!»
— Это и так все знают.
— Не спорь!
В общем, пока я чистила лук, Карл трудился над оформлением первого в нашем заведении меню.
И вышло у него вполне неплохо.
Я же тем временем начистила и нашинковала лук, нарезала соломкой морковку.
Морковь тоже была на загляденье. Крепкая, ярко-оранжевая, сочная. Я не удержалась и попробовала несколько соломинок. М-м-м, сладкая какая!
Как из таких вкусных овощей можно было приготовить невкусный суп?! У Карла определенно талант…
— Как ловко у тебя получается! — изумился Карл, подойдя посмотреть, что я там делаю. — Я б возился битый час!
— Мастерство не пропьешь! — хмыкнула я. Карл с удивлением посмотрел на меня:
— Ты выпить любишь? А по твоему виду не скажешь…
Я так и покатилась со смеху.
— Да нет, конечно. Не люблю я выпить. Это просто… ну, поговорка такая. Вроде шутки.
— А, про художника тоже?
— А ты сообразительный, Карл! Зря папаша на тебя дураком обзывается. И про художника тоже!
В большом котле, который мы кое-как отмыли вдвоем, на ослепительно-желтом, приятно пахнущем семечками, масле я поставила тушить лук и морковь. Масло стало оранжевым, закипело пузырями.
Карл под моим чутким руководством из запасов папаши Якобса набрал самых спелых помидоров. Ошпарил их кипятком и содрал с них шкурку, а я мелко нарезала, изрубила их в кашу, и отправила в котел. Немного посолила. Добавила несколько крупинок желтого сахара, что громыхали одиноко в горшочке.
«Вместо томатной пасты», — подумала я. Тут-то такой приправы взять было неоткуда!
Овощи жирно чавкали в котле, протушиваясь в собственном соку. Я помешивала их деревянной ложкой с длинной ручкой. А Карл, промывая чечевицу вдвое больше обычной порции, слюнки глотал.
— Как вкусно пахнет! — восторгался он. — Неужто это просто лук и морковка? И они бывают такие вкусные?!
— Еще как бывают, — усмехнулась я. — Ну, готово у тебя? Давай, сыпь сюда!
Карл засыпал чечевицы в котел. Над котлом поднялся душистый пар, и я налила воды в варево.
Оранжевое масло, блестя, всплыло наверх, а вода закипела ключом у горячих стенок.
Я чуть посолила нашу похлебку и накрыла крышкой, а Карл снова гулко сглотнул и облизнулся.
Мальчишка был голоден, ведь свой ужин он мне отдал.
— Ничего, — посмеиваясь, сказала я. — Потерпи немного. Скоро поешь вдоволь!
Пока чечевица варилась, мы с Карлом почистили несколько головок остро пахнущего чеснока и тоже кинули их в варево. Ну, и заключительным штрихом я кое-как порезала черствый, почти засохший каравай на мелкие кубики.
— Добавлять в каждую тарелку по нескольку штук! — строго наказала я Карлу.
Похлебка вышла красивая, оранжевая, приятно пахнущая чесноком, с небольшой кислинкой томатов. Жаль, приправ не было. А то суп пах бы сильнее
Я намеренно чуть передержала ее, чтоб чечевица разварилась сильнее. Ведь истолочь ее в пюре мне было нечем. Но, надеюсь, у лесорубов все хорошо с зубами, и они прожуют мягкие зерна?
Досолив как следует, я перемешала похлебку, отчего по всему дому поплыл густой, вкусный запах.
— Ну, неси чашку, Карл! — весело велела я. — Будешь снимать пробу!
Карла дважды упрашивать было не надо. Он мигом принес свою миску, и я щедро зачерпнула похлебки и налила ему огненного цвета суп до краев!
Карл даже заплясал от радости, когда я ему сыпанула горстью сухариков и вручила ложку.
Он тотчас принялся есть, хотя похлебка была еще очень горяча.
— Погоди! Сливок бы сюда, — всполошилась я. — Тогда будет вкуснее и не так горячо!
Я метнулась к шкафчику с приправами за сливками.
И в этот миг дверь таверны открылась, и вошел мой первый посетитель!
В глазах потемнело, сердце от волнения едва не выскочило из груди. Но я поспешила ему навстречу, восторженно и испуганно ахая.
Это, конечно, был не магнат кампании-гиганта. От него не пахло дорогим одеколоном, и ботинки у него были совсем не лаковые.
С плеча он сбросил у входа пару сучковатых поленьев и зарычал — наверное, это приветствие у него такое. Или говорить он не умеет. Или разучился — с кем там особо болтать, в лесу-то.
Это был самый брутальный и самый грязный мужик, какого я видела! Видимо, угольщик. Его одежда была местами закопчена, а от войлочной шляпы несло гарью и дымом.
Ручищи его были огромны и волосаты.
На плече огромный топор.
Лицо пересечено огромным шрамом.
И до бровей заросло жесткой бородищей!
Лоб его был низкий, массивный, как у неандертальца. Об него разбивались любые вопросы и, конечно, неловко отскочившие от дерева топоры!
Он шумно протопал к столу, плюхнулся шумно на лавку и молча уставился на меня.
Но я расцвела, словно передо мной был мультимиллионер.
— Доброго утра, мастер…— тут я замешкалась, но Карл, спешно дохлебывающий свой суп, пришел мне на помощь.
— Бъёрн, — подсказал он мне, и я заулыбалась еще шире.
— Бъёрн, — повторила я. — Какое чудесное имя!
— Ы-ы-ы, — произнес Бъёрн, скаля в приветливой улыбке широкие, как пеньки, но редкие, как березы в сосняке, зубы.
Его шляпа, приподнятая мощными бровями, съехала со лба на затылок. А я увидела чистые голубые глаза угольщика. И неподдельный интерес в них.
— Чего пожелаете, Бъёрн?
— Ы!
— Как обычно, — перевел Карл, вылизывая миску. — Горяченькой похлебки перед работой.
Я тотчас метнулась к печи, на которой все еще побулькивал мой суп.
— Первая тарелка за поленья, — игриво произнесла я, наполняя миску едой и доливая в нее сливок. — Вторая за деньги.
— Ы, — равнодушно ответил Бъёрн, пожимая плечами.
Он не понял, к чему ему эта информация. Обычной порции варева Карла ему было достаточно, а за мои прелести и заигрывания он не готов был платить звонкой монетой.
— Характер выдержанный, нордический, — пробормотала я. — Скорее всего, женат…
Но ему, разумеется, я ничего такого не озвучила. А только мило улыбнулась.
— Приятного аппетита! — я сыпанула горкой сухарей ему в суп и поспешно отнесла миску ему.
У Бъёрна была своя ложка. Большая, вырезанная из дерева. И он обстоятельно облизал ее перед использованием со всех сторон.
Затем придвинул миску к себе, помешал ею порядком посветлевший от сливок суп, и принялся есть.
Но что-то пошло не так.
С каждым глотком его брови карабкались все выше и выше, сдвигая со взмокшего лба шляпу все дальше на затылок. Глаза его становились все шире и шире, а рука работала ложкой все чаще.
Звон ложки о миску был похож на галоп маленького пони.
— Что…— хрипло выдохнул он, наконец, в рекордно короткий срок управившись с похлебкой. — Что это такое?
О как. И говорить умеет.
— Как что? — притворно удивилась я. — Чечевичная похлебка!
— Еще! — решительно потребовал Бъёрн, утерев ручищей усы.
— За деньги, — мягко, но непреклонно напомнила я с вежливой улыбкой. — Два медяка!
Берн полез куда-то за пазуху и долго там копался. Затем вытянул на свет божий кошель, перетянутый шнурком, и из него ловко выкинул две монеты. Которые я с неменьшей ловкостью поймала.
Шумно ахнул Карл.
— Что же ты смотришь, Карл, — сладко проворковала я. — Угощай нашего гостя!
И с загадочной улыбкой уплыла на кухню.
Дверь снова открылась, и в таверну зашло сразу несколько посетителей. Вот так улов!
— Ы-ы-ы! — ту же завопил Бъёрн, спеша поделиться новостями. Он так махал руками, что вновь пришедшие подошли к нему с опаской.
Но все же осмелились.
Склонились к его тарелке, подозрительно нюхая варево.
Расторопный Карл уже тащил миски, и я, вылив сливки в котел, размешала их там как следует. А упаковку отправила в печь, в огонь.
— Первая миска за дрова, — повторила я, наполняя подставленную посуду похлебкой. — Вторая за деньги!
— Еще! — выкрикнул несдержанный Бъёрн, звонко прихлопнул ладонью по столу пару монет.
Я улыбнулась ему как можно более нежно и приветливо и перевела дух. Ну, слава богу! Папаша Якобс получит обратно свои поленья, да еще и денег сверх того.
Очумевший от радости Карл сгреб медяки и помчался наливать ему еще супа.
И только тут до меня дошло…
А ГДЕ Я ВЗЯЛА СЛИВКИ?!
***
Эта мысль окатила мои нервы кипятком.
А?!
Где я взяла сливки?!
Я рванула к печи, распахнула дверку в ее пылающее нутро…
Но там было лишь всепожирающее пламя, алые угли и рдеющая зола. Упаковка, если она и была, сгорела дотла.
На миг мне показалось, что голова моя отделяется от тела и кубарем катится в угол, а мир вращается перед глазами.
Я чуть в обморок не упала, понимая, что со мной произошло то, чего не могло произойти.
От волнения я присела прямо у печки. Спрятала пылающее лицо в ладонях.
Я как-то справилась с тем, что в голове у меня двоится, с тем, что я попала сюда из какого-то другого мира. Ну, или что у меня крыша поехала от горя — шутка ли, муж-игрок! Пустил по миру!
Я просто заставила себя об этом не думать. Чтобы окончательно не свихнуться.
В конце концов, это раздвоение личности можно объяснить сильным стрессом. Это всего лишь мысли, сны, галлюцинации, фантазии. Их нельзя пощупать!
А пакет с первосортными сливками — можно.
И попробовать с похлебкой тоже можно. Вон она, подбеленная ими, жирно блестит в мисках!
Но сливок не должно было быть в обшарпанном шкафчике папаши Якобса!
Немного успокоившись, я взяла себя в руки и попыталась восстановить в памяти события.
Итак, горячая похлебка в миске Карла дымится. Она жирная, насыщенного оранжево-красного цвета. Приятно и тонко пахнет вареным чесноком.
Я вспоминаю о сливках. Понимаю, что их в похлебке не хватает, и решают добавить.
Представляю себе упаковку. Белая такая, гладкая, с синим логотипом.
Сливки в ней густые и жирные. Сладковатые. Прохладные. Самые лучшие.
Если налить в кружку этих сливок и отрезать горбушку белого, свежего, хрустящего, еще теплого хлеба, то можно зык проглотить — так это вкусно.
Все это проносится в моей голове вихрем. Я думаю об этом автоматически. Иду к шкафчику, открываю старенькую, потемневшую от времени деревянную дверцу. И просто беру сливки.
Они стояли там, дожидаясь, когда их возьму.
Будто наколдованные.
— Что за чертовщина тут творится?!
Я снова подскочила, снова бросилась к шкафчику и с видом убийцы распахнула его хлипкие дверцы.
Разумеется, ничего этакого там не было. Никаких сливок, и ничего необычного вообще.
Только грязноватые полупустые банки стоят рядком…
— Ерунда какая, боже мой…
Я снова закрыла лицо руками.
— Тебе плохо, Адель?
Карл деликатно тронул меня за плечо.
Пока я тут металась со своими чувствами, он успел накормить всех гостей, отмыть за ними миски — право же, это было легко, потому что бравые работяги разве что не вылизали их, — и теперь подметал пол, довольный тем, что нам удалось столько заработать.
— Нет, — слабо прошептала я, отнимая ладони от лица. — Просто что-то устала…
— Ну, еще бы! — с энтузиазмом воскликнул Карл. Его бесхитростное лицо прямо-таки светилось от счастья. — Мы столько заработали, столько!..
— Сколько?
Голос папаши Якобса стер с лица мальчишки счастливую улыбку, и Карл затравленно оглянулся.
Вопреки всем его прогнозам, хозяин заведения не проспал полдня, пьяный.
Наоборот, он поднялся что-то слишком рано. И стоял теперь на лестнице, злобный, красноносый, с разъяренными глазами. От взгляда отца Карл сразу съежился, втянул голову в плечи, затих.
И я сразу позабыла и своих душевных метаниях и собрала свою раздваивающуюся личность воедино.
И эта личность надрывно кричала — беги-и-и! Но бежать было некуда.
— Паршивец! — задыхаясь от ярости, выдохнул папаша Якобс. Его всклокоченные седые бакенбарды стояли дыбом от ярости. — Ты что, думал, я не замечу, что ты потратил дров вдвое больше?! Поленницу хорошо видно из моего окна!
— Но сударь, — твердо вступилась я за мальчишку, — вот же дрова!
И я указала на кучу поленьев, что оставили лесорубы. Карл их аккуратно перенес в тепло, поближе к горячей печи, чтоб до вечера они просохли.
Папаша Якобс перевел злобный взгляд на меня и осклабился.
— Дурная девчонка! — проговорил он радостно. — Ты, верно, дурнее этого недоноска, раз не понимаешь, что это — плата за завтрак? И ее слишком мало, чтобы покрыть мои убытки! Здесь должно быть вдвое больше дров, понимаешь, идиотка?! Вы тут устроили адово пламя, пожгли кучу топлива, и сработали мне в убыток!
— Но это не так! — горячо выкрикнул Карл. Он расправил плечи, бросил метлу и запустил руку в карман. — Смотрите, батюшка! За завтрак, сверх дров, нам дали много денег!
Он выгреб все медяки, и протянул их отцу на раскрытой ладони.
— Смотрите! — повторил он радостно. — Это втрое больше того, чем мы потратили! Это окупит и дрова, и крупу, и…
Но его радостную речь прервала звонкая и безжалостная оплеуха.
