Хозяйка разорившейся таверны. Путь к счастью

— Я запомню, — произнес он тихо. — Это достойные слова, очень достойные. И если мы еще однажды с тобой встретимся, и ты останешься верна им… Что ж, я как минимум буду удивлен. А удивить меня не так-то просто.

Он отступил от меня с неохотой, все так же пожирая взглядом, словно пытаясь каждую мою черту накрепко запечатлеть в своей памяти.

— Я жду мои грибы, — напомнил он и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались комнаты.

***

Устраивала на ночлег важного гостя Бибби.

Она показала ему комнату, она подала ему воды, умыться с дороги.

Но к ней он и не думал приставать, остался строг и холоден, словно девушка и не существовала, не ходила рядом.

Я чувствовала себя преотвратительно.

Нет, я поступила верно, что не помчалась тотчас удовлетворять внезапно вспыхнувшую страсть приезжего. Но так же я чувствовала, что его симпатия ко мне, его желание и страсть были настоящими, а его чувства — глубокими и сильными.

Словно любовь с первого взгляда.

Эти чувства пронзили его спокойное холодное сердце, он был сражен ими и страдал… точно так же, как и я.

Мне он тоже понравился и был очень, очень небезразличен.

Но…

Между нами была огромнейшая социальная пропасть. И он не мог этого не видеть и не понимать.

Что я? Хорошенькая простушка из глубинки. Никто; а он знатный господин. Что он может мне предложить? Только то, что я озвучила — быть шлюхой. Пусть его личной, но шлюхой. Бесправной живой вещью, которую, вероятно, он будет любить и беречь, но прятать в шкаф, когда к нему приходят гости.

Скрывать нашу связь.

А потом и бросит, когда его игрушка ему наскучит, потускнеет или подурнеет.

Разумеется, это может произойти и с законной женой, но…

Законной жене не будет так мучительно стыдно ощущать себя купленной девкой, и в глазах общества она не потаскуха, а приличная женщина. Никому и в голову не придет на нее пальцами показывать.

«Да, скорее всего, он и женат, — уговаривала я себя. Я искала любое подтверждение своей правоте! Я себя убеждала, что отказала ему не напрасно! — Негоже с женатым мужчиной романы крутить. Если его жена узнает, она меня прикончит вернее него самого, за мой ему отказ…»

Так в раздумьях промаялась я недолго. Скоро сверху со свечой спустилась Бибби и сразу же кинулась ко мне.

— Ну что? — дрожащим голосом произнесла она. Свеча в ее руке так и прыгала, отчего тени метались по ее лицу и глаза от этого делались все больше. — Заплатил он?!

Молча я ссыпала перед девушкой на стол золото, все, что он мне отдал, и Бибби, уставившись на блестящую груду, шлепнулась на стул и зарыдала.

— Спасены, — всхлипывала он, утирая градом катящиеся слезы. — Мы спасены!

— Да, — тихо ответила я. — Теперь мы не пропадем. Завтра с Ханной сходите к мяснику, мяса закупите. Будем жарить отбивные и запекать окорока.

Бибби лишь кивала головой и всхлипывала.

— А сейчас знаешь что, — мой голос дрогнул. — Пойди в подвал и возьми там корзину с опилками. Она стоит рядом с пустой бочкой из-под вина. В ней грибы; вот эти грибы чуть позже отнесешь приезжему. Он просил.

— Отчего вы сами не отдали их ему? — удивилась Бибби.

— Набивала цену; сказала, что их у меня нет, сказала, что за то, что в такую ночь их для него выкопают, будет стоить дороже, — ответила я. — Да, чуть не забыла! Три, самых крупных и красивых, мне сюда принеси. Я приготовлю их… для него. А вы с Ханной пока можете доесть кролика. Там осталось немного мяса; зато грибов и картофеля вдоволь. Поедите и спать! Ну, иди!

Бибби отправилась исполнять мои приказания, а я, вздохнув, снова отправилась к печи. Нужно было исполнить заказ постояльца, тем более, он щедро оплатил его.

Мысли об этом мужчине царапали мне память. Я мучилась и млела, щеки мои горели, рук дрожали. Да что же это за напасть такая?! Чтобы успокоиться, я глотнула вина, и это помогло самую малость. Горечь и боль из мыслей ушли, осталась лишь нега. Стоило мне вспомнить его яростный и властный взгляд, как я готова была упасть на колени и молиться на него, словно на божество…

«Сумасшедшая дурочка! — ругала я себя, обмирая от острой странной влюбленности. — Поскорее бы он уехал, а вместе с ним и эта ненормальная любовь!»

Да, я всем сердцем желала, чтоб он убрался, чтоб его тут уже не было. И вместе с тем очень хотела, чтобы он спустился, и я увидела б его еще раз!

Пока я возилась с посудой, разрываемая на части противоречивыми желаниями, примчалась Бибби и положила на стол грибы. Да, выбрала самые лучшие. У девчонки определенно есть хорошие задатки, чутье.

Я хлебнула еще вина, чтоб залить бушующие мысли, от которых меня уже знобило, и вздохнула свободнее. Может быть, уставшая и опьяневшая, к полуночи я успокоюсь и усну…

Я ополоснула трюфеля в глубокой миске, очистила от лесной грязи, и уж было собралась резать на части, как вдруг кто-то осторожно кашлянул в стороне, у столов посетителей, и я вскрикнула от испуга, выронив нож.

— Черт вас подери! — воскликнула я, подняв голову и увидев устроившегося в полумраке гостя. — Как вы так неслышно подкрались?! И что за манера — шпионить за людьми?! Что вообще вы тут делаете?!

Он склонился чуть вперед, свет заиграл бликами на его черных волосах.

— Я всего лишь хотел посмотреть, как вы готовите, — спокойно ответил он.

— Как вы узнали, что я буду готовить именно сейчас?

— Ваша служанка мне принесла грибы. И я пошел посмотреть, что вы тут делаете. Мне интересно, неужели правда возможно приготовить такое блюда, не колдуя и не приправляя его магией?

— Да бросьте, — отходя от испуга, произнесла я. — Немного перца, соли и уксуса — это что, магия? Но коли вам так интересно, то смотрите. За это я денег не беру.

Я сердито застучала ножом, склонив голову как можно ниже, чтобы он не заметил, как мои щеки расцветают пунцовым румянцем, а дыхание замирает в груди.

«Зачем он пришел?! — ругала я его, а сама обмирала от странного, неестественного счастья. Краешком взгляда я видела его темный силуэт, поблескивающее серебряное шитье, и просто таяла. — Нарочно, чтоб смутить меня?! Или правда думает, что я колдую? Или боится быть отравлен?»

Но, так или иначе, а скрывать мне было нечего.

Я показывала ему каждую крошку приправ, что сыпала в блюда, каждую каплю уксуса, каждую крупинку соли и сахара. Ну, разумеется, и пробовала все, что готовлю.

Он внимательно смотрел, и, как мне показалось, не столько на готовящееся блюдо, сколько на меня. От его пристального взгляда у меня руки начинали трястись. И когда становилось особенно невыносимо, я прикладывалась к кружке с вином.

После моего третьего глотка он вдруг материализовался около меня, так внезапно, что я снова вздрогнула.

— Можно мне?.. — вкрадчиво произнес он, положив руку на кружку с вином. Поверх моей руки. — Мне кажется, что это вино особенно вкусное…

Я в отчаянии закрыла глаза.

— Мне нужно снять соус с огня, — как можно тверже произнесла я. — Дайте пройти.

Ни слова ни говоря и не боясь обжечься, он повернулся, ухватил голыми руками раскаленную кастрюлю, и аккуратно поставил ее на стол.

— Все готово, — спокойно произнес он, снова переводя свой взгляд на меня. — Позволите мне снять пробу?

— Но горячо, — отчаянно прошептала я.

— Случалось мне пить воду, раскаленную от адовой лавы, — беспечно ответил он. — Ну?

Не соображая, что делаю я деревянной ложкой зачерпнула немного соуса и поднесла к его губам.

Соус дымился, но мужчина все равно попробовал его. Глядя мне в глаза, он пробовал мое варево, и улыбался.

— Очень вкусно, — пошептал он. — Теперь вижу, что никакой магии в этом нет. Только ваш невероятный кулинарный талант.

Рука моя дрогнула, ложка выпала. Я, как загипнотизированная, смотрела на него, а он, уже не смущаясь, взял мою руку и мягко поцеловал в ладонь.

— Я же сказала «нет», — простонала я, с ужасом и наслаждением наблюдая, как его губы ласкают мою руку. — Ничего не изменилось, я!..

— Один поцелуй, — почти умоляя, прошептал он. — Всего один поцелуй. Иначе оба мы сойдем с ума к рассвету!

Я не могла ответить; в груди моей жгло так, словно капля раскаленного металла капнула и прожгла сердце насквозь.

Я не смогла возразить; да и противиться самой себе я больше не смогла. Я потянулась к нему с такой же страстью и с таким же нетерпением, как и он ко мне, и поцеловала его с такой же готовностью, с какой он целовал меня.

Его пальцы ласкали мне затылок, распустив тяжелый узел из моих волос. А я пила, пила его поцелуй, словно мятную воду, туша боль и отчаяние в моем сердце. И он пил мое горячее дыхание, выпивая огонь, что сжигал меня изнутри, и деля со мной терзающую меня страсть.

Это было больше, чем ласка; в моей голове, словно тени забытых, безумных снов, промелькнули мои воспоминания о былой жизни, о коротком, сухом романе с сослуживцем и о неловких дежурных поцелуях на прощание.

Тогда они приносили мне удовольствие и радость.

Давали мне ощущение полноценности, что ли.

Но они и рядом не стояли, эти жалкие, неловкие поцелуи, рядом с тем, что творилось сейчас со мной.

Его губы ласкали меня так нежно, так страстно, что казалось — он своей душой касается моей души. От возбуждения кровь стучала в висках, и каждое его прикосновение вызывало во мне просто взрыв желаний. Нескромных сексуальных желаний.

Я хотела его всем существом.

Хотела, чтоб он содрал с меня одежду и уронил в постель.

Хотела чувствовать тяжесть его тела на себе и жар его кожи под своими руками. Хотела, чтоб он обнимал, тискал меня, целовал, заглушая мои крики и стоны. Хотела его власти и силы надо мной. Но…

— Один только поцелуй, — через силу выдохнула я, чувствуя, что он, так же как и я сошедший с ума от нахлынувшей страсти, влечет меня к лестнице, чтоб утащить в свою комнату. — Мы договаривались на один поцелуй.

Он услышал.

Его руки, сжимающие мое тело, нехотя разомкнулись, выпуская меня из объятий. И он молча, тихо-тихо, словно неся на плечах огромную тяжесть, медленно поднялся наверх, оставляя меня одну.

Глава 6. «Золотой трюфель»

Ночной странный посетитель уехал поутру так рано, что я еще спала и не простилась с ним.

Бибби накормила его завтраком и заработала несколько монет за свои услуги. Меня он не потревожил и даже не спросил обо мне.

Думаю, это было и к лучшему.

Негоже нам было видеться еще, если нас тянуло друг к другу с такой странной силой. Ни к чему хорошему это влечение все равно не привело бы.

И хоть на сердце у меня было тяжело, словно я увидела золотой луч счастья и позволила ему погаснуть, я понимала, что поступила верно, не позволив страсти затуманить мне разум.

Потому что после страсти расставаться было бы еще больнее… Почти невозможно.

Одно грело душу: заработанные деньги. Их действительно было много. Невероятно много.

Теперь можно было и о себе подумать, а не только о щеках Бибби.

Портниха справилась с заказом быстро, и теперь моя прислуга щеголяла в веселых зеленых платьях. Бибби в коротком и пышном, с тугим корсажем, а Ханна в широкой зеленой юбке. Себе я купила новый наряд, красивый, но строгий. Негоже мне теперь выряжаться в откровенные платья, подогревать россказни Грегори о моей доступности.

Попробуй, подступись теперь ко мне!

Подумав, я и стек купила, из тех, которыми знатные господа погоняют лошадей. При известной сноровке я могла им отбиться от любого, кто посягнет на мою честь, и при этом не уронить лица, не прослыть скандальной базарной торговкой.

Но вернее стека меня хранила память о незнакомце, который так глубоко запал мне в душу.

Его образ, прекрасный и строгий, всплывал тотчас, стоило хоть какому мужчине подойти ко мне и заговорить. Ах, никто с ним не мог сравниться! И я, тайкой вздыхая, думала, что встреть я его раньше, на Грегори не позарилась бы. И даже не взглянула.

Вероятно, с честью все ж пришлось бы распрощаться; но он не стал бы тянуть из меня деньги, потому что подарки Мари для него — это просто сущие гроши. Так что все кончилось бы более чем благополучно…

На вырученные в ту ночь за трюфеля деньги я прикупила не только себе новой одежды, но и заказала вывеску у краснодеревщика.

На широкой дубовой доске, обожженной горелкой, чтоб подчеркнуть красоту древесных узоров и придать солидности, он искусно вырезал название моей таверны.

Признаться, я долго ломала голову над тем, как ее назвать. Раньше она звалась просто — «у Мари». Но что это за название для хорошего доходного места? Да и само мое имя теперь было связано с некрасивой историей и со скандалом.

Нет, определенно, надо было назваться как-то иначе.

Поэтому, прикинув так и этак, я выдумала новое название — «Золотой трюфель». И под ровными вычерненными буквами, что в дереве вырезал мастер, был изображен крепкий и красивый гриб.

Вывеска удалась на славу и над входом смотрелась очень красиво и солидно.

И название — «у трюфеля», «в трюфелях», — прижилось очень быстро, буквально в три дня.

Вместо побитой Грегори старой посуды я накупила блестящих новеньких порционных горшков с коричневыми крышками, ну, чисто боровички. В них удобно было запекать мясо с овощами и подавать вместо тарелок.

На столы купила новые льняные скатерти, шторы на окна.

Странная прихоть; но мне хотелось, чтобы мой дом, моя таверна была уютной и красивой. Я хотела смотреть на дело рук своих и радоваться. И люди, которые приходят ко мне, тоже должны были радоваться.

Для гостей я накупила хорошего мяса, отборной свинины у мясника. Старый Ганс снова с охотой (и за умеренную плату, конечно), привез мне купленное мясо. И в таверне аппетитно запахло наваристой жирной похлебкой и печеной на углях свининой, вымоченной в уксусе и маринованной с луком.

Посетители потихоньку потянулись к нам. Особенно людно было вечером, когда я запекала на шпажках маринованную свинину, и жир шипел на рдеющих углях, а от аромата слюнки текли.

Кто знает, заслуга ли это Ганса, который регулярно столовался у нас и всем рассказывал, как хорошо я научилась готовить, или налившиеся румянцем щечки красотки Бибби, которая от регулярного питания похорошела и округлилась. Да только теперь таверна была полна желающими попробовать похлебки с той самой чудо-репой, которая придает сил и так вкусна, как описывал Ганс.

Все-таки, мои навыки шеф-повара тоже очень пригодились. Знакомые всем продукты я умела приготовить так, что посетители уписывали их за обе щеки и только головой мотали от удовольствия да нахваливали.

Старая Ханна, с прибранными волосами, умытая и опрятно одетая, в новом, хрустящем крахмальном фартуке, пекла вкуснейшие блины с золотистым шкворчащим маслом. В них мы заворачивали по ложке грибной икры из подосиновиков, с морковью и чесноком, и блины наши пользовались спросом.

Бибби, смеясь и флиртуя, разносила холодные кружки со свежим пивом, целые подносы с жареным мясом и вареным картофелем.

Зеленое платье ей шло невероятно. Заморыш и тихая, как тень, Бибби превратилась в отчаянную кокетку, которой отвешивали весьма сочные комплименты все постояльцы.

— Смотри, не повторяй моих ошибок, — предостерегла я ее, увидев, какими голодными взглядами провожают девушку наши гости. — Надо бы с этого дня насобирать тебе сундучок с приданым. И денег поднакопить, чтоб отдать тебя замуж поудачнее. И выбирать ты будешь сама, а не как я — кто поманил, за тем и пошла.

Бибби от удовольствия даже покраснела и согласно кивнула.

В ее огромных глазищах я прочла уверенную гордость. Глядя, как наше заведение снова входит в моду, Бибби обрела душевное спокойствие и уже не напоминала забитого, запуганного зверька. Да, она не совершит моей ошибки; она действительно подойдет к выбору спутника жизни придирчиво.

И это правильно!

Картофель, как я и предполагала, всем пришелся по вкусу. Он действительно ведь очень сытный, питательный, а продавали мы его недорого. Вареный, жареный. Да еще с маслицем, присыпанный зеленью!

Мои вложения в землю окупились очень быстро. Пять золотых, огромные деньги для полунищей хозяйки разорившейся таверны, теперь для меня не казались такой уж астрономической суммой. Все еще большой, но не огромной. А наших запасов чудо-клубней достаточно было, чтоб безбедно жить всю зиму.

Как и пророчествовал Ганс, полностью выкопать картошку удалось лишь через неделю. Ею был завален весь подвал, и старая Ханна, поднимаясь рано с утра, шла и чистила ее целыми мешками, чтоб хватило на целый день на толпу пирующих.

Очистки выбрасывать было жаль, и к радости Ханны я купила пару свиней. Старуха, как оказалось, очень уж любила животину, и надеялась, что подросшие поросята начнут плодиться. Ганс поправил нам свинарник, накрыл крышу, привез соломы побольше, чтоб свиньям было тепло зимовать. Очисток в таверне оставалось много, и овощных, и мясных. Ханна на заднем дворе, на сложенном из камней очаге, в огромном чане варила картофельную кожуру с капустными листами и зерном, и до отвала кормила своих новых питомцев.

— Даст бог, и мясо нам не придется покупать, — говорила она, почесывая щетинистые загривки хрюкающих поросят.

В общем, мы обустраивались как могли.

С Бибби мы отобрали несколько мешков на семена, просушили как следует, и засыпали до весны в сетчатые, сплетенные из крепких нитей мешки.

Осталось еще одно дельце.

Трюфеля.

Очень уж я хотела их отвезти в столицу и продать там подороже. А если повезет, то наладить сбыт. Поставлять грибы на кухни знатных господ.

А что? У меня все для этого было. Я хороша собой, опрятно и со вкусом одета, обходительна и мила. У девушки моей внешности грибы возьмут с охотой. Только б найти покупателя и не дать себя облапошить и ограбить в пути…

О Грегори я и думать забыла. Он больше не являлся мне в кошмарах по ночам, я не слышала его издевательский смех, позабыла угрозы и притязания. Мысли мои успокоились и текли плавно, все направленные в одно только русло: в процветание моего дела. Я собиралась стать одной из самых зажиточных и уважаемых горожанок, и пока мне удавалось небольшими шажками подойти ближе к этой мечте.

Но однажды Грегори, мой несмываемый позор, моя горечь стыда, снова явился в мою таверну. Вероятно, слухи о моих успехах долетели до его ушей, и он лично хотел убедиться, насколько это правда.

***

Я даже не сразу его увидела, а увидев — не сразу узнала. То ли насущные дела настолько вытеснили его образ из моей памяти, то ли он настолько потускнел в сравнении с тем, с другим мужчиной, о котором я отваживалась думать тайком. Или же просто научился быть незаметным от насмешек тех людей, перед которыми ранее он хвастался тем, как ловко облапошил меня.

Но, так или иначе, а выглядел он не блестяще.

Я лишь усмехнулась, оценивая его порядком потрепанный вид.

Его некогда нарядная одежда была порядком поношена, затерта и пыльна, словно ему приходилось носить ее каждый день, не меняя. Ткани потускнели, лишились былой яркости, и Грегори стал каким-то серым, незаметным, невзрачным.

Физиономия у него тоже как-то странно посерела, вытянулась, словно долгое время ему приходилось довольствоваться постной пищей. А вкусные куски будто б проносили мимо его носа, даже не позволяя толком понюхать.

Даже Бибби, едва начавшая поправляться, в сравнении с Грегори теперь смотрелась более сытой, румяной и довольной.

Кажется, мое упрямство, мое нежелание продать ему по дешевке свою таверну сыграло с ним весьма злую шутку. Свадьба его расстроилась; да еще и местные девушки начали обходить его стороной из-за его хвастовства. Думая, что поймал удачу за хвост, Грегори совсем не думал о том, что болтает его язык, а потому смаковал все подробности того, как обманывал меня, выманивая подарки и деньги.

И о том, как поступил со мной потом, тоже, конечно, разболтал.

— Ух, и верещала она подо мной! — хвалился он, описывая все те мерзости, что вытворял той страшной ночью.

Он думал, что выгодная женитьба уже у него в кармане. И вдруг остался не у дел! Ему дали от ворот поворот, и он остался один. А после его грязных откровений, конечно, какая девушка отважится или просто пожелает иметь с ним дело?

Да и отцам потенциальных невест такое родство не очень-то нравилось. Лоботряс без особых талантов, без ремесла и без источника доходов кроме мошенничества, кому он был нужен, этот гадкий альфонс Грегори?

Дурачок, он правда думал, что подобные рассказы его красят?

Нет, наверное, если б он все не потерял, для кого-то он и оставался бы героем. Но выгодный брак его расстроился, а деньги, выманенные у меня, он спустил. Слишком уж любил жить на широкую ногу и сорить деньгами. Проигрывал в карты, пропивал, спускал на девиц.

Мамаша его, старая склочница, вероятно, тоже не стала содержать сынка-лоботряса.

Вот он и остался не у дел. Никому ненужным.

Как мухомор. Яркий, нарядный, но ядовитый. Годится только на то, чтоб ему пинком шляпу снесли…

— Добрый вечер, Мари, — произнес он смирно, тиская бледными грязноватыми пальцами поля мокрой шляпы. — Хорошая погода сегодня, не правда ли?

— Не правда, — отрезала я, нахмурив брови и машинально нащупывая свой стек. Я вешала его на пояс, на тонком черном шнурке, и его почти не было видно в складках платья. До сих пор у меня не было повода пустить его в ход. Неужто сегодня случай представится? — Гроза за окном. Чего тебе нужно? Говори скорее и проваливай, не отнимай моего времени!

Грегори шумно сглотнул, обвел взглядом зал таверны, наполненный мягким золотым, праздничным светом, и произнес, все так же смирно, уважительно и мягко:

— А здорово ты все тут обустроила. Стало лучше, чем было, ей-богу!

Я усмехнулась, а Грегори, ободренный моей улыбкой, оживился и продолжил:

— Надо ж, какая ты, оказывается, хорошая хозяйка! Не разглядел сразу, признаю. Чистота тут какая, и уют! А пахнет как вкусно! Держу пари, ты не готовила таких блюд… раньше. О свиных ребрышках в чесночной подливке в городе легенды ходят. Только и говорят, как это вкусно!

И он гулко сглотнул слюну.

По всему было видно, что он голоден, что продрог и устал. Но что-то в моем сердце не было ни капли жалости.