Полная версия
— От этого мыла ты будешь очаровашкой. Волосы будут мягкими и золотыми. А личико румяным и белым, как у принцессы. Еще платье твое постираем, и будешь ты невообразимая красотка!
В общем, правдами и неправдами мне удалось ее уговорить.
Но легко сказать — помыться.
Ванна, конечно, у нас была. Но сама комнатка, где она стояла, была холодна, еще не прогрелась толком. Да и была она грязна. И эта грязь, пыль, паутина давили, угнетали. Даже дышать было тяжело. Стены давили.
Поэтому, как бы ни было трудно, как бы ни хотелось прилечь, я решила отмыть домик.
Всего-то одна комната и ванна! Неужели не осилю?!
Лиззи, подумав, что я позабыла о мытье, с радостью взялась мне помогать.
Вместе мы наносили и нагрели воды, я настрогала в ведро мыла, добавила кипятка. Старой тряпкой взбила пышную пену.
С мебели и со стен тщательно оттерла пыль. Постаралась отодвинуть всю мебель, чтоб добраться до самого темного и самого пыльного уголочка.
Снова выколотила наши ковры, под которыми мы спали. Начистила их со снегом. Повесив на перильца, яростно выколотила их палкой. Они стали ярче, на них даже рисунок стал различим.
Лиззи большой старой метлой вымела всю солому из дома, с пола.
Щеткой я вычистила нашу софу, вымела всю пыль, весь колючий песок из складок обивки. Натерла до блеска лакированные ножки.
Соломой набила старый наматрасник, уложила его на софу аккуратнее. Поверх него бросила ковер. А сверху уложила тот самый старый тощий тюфяк, немного взбив его. Наша постель стала чище и теплее.
— Уже не логово грязных нищенок, — пробормотала я.
Пол в комнате я мыла особенно тщательно. Щеткой отскребала от досок грязные следы, глину и сажу. Скоро стало видно, что он из мореных дубовых досок, еще крепких, почти новых.
И стены были чистые, обшитые светлым крепким деревом.
От воды оно вдруг запахло лесом, приятной свежестью. Я раскрыла двери, проветривая, прогоняя застоявшийся запах, и дерево запахло еще острее, еще тоньше и приятнее.
Лиззи по моей просьбе выносила за порог мусор, сметенный песок и грязь, содранную из углов паутину.
Окно пришлось мыть дольше всего. Рама была просто волшебная, резная, очень сложная. А стекла маленькие, вставленные в ажурную деревянную решетку. Да еще и холодные, заледеневшие со стороны улицы!
Но мои усилия не прошли даром; в комнате стало светлее, и серое, непроглядное окно оказалось огромным и красивым.
Три ведра воды ушло на то, чтоб оттереть почерневшую от копоти плитку на стенах и пол в ванной.
Старая тряпка, бывшая когда-то одеждой, от моего усердия стерлась о кирпичи, изорвалась. Но на полу не осталось ни песчинки. А ванная сияла чистотой. И все вокруг приятно пахло свежестью.
Разведя щелок, я залила им саму ванну и терла до тех пор, пока она не побелела.
Слив за ту пару дней, что мы топили дом, кое-как оттаял, да еще я плеснула горячей воды, смывая грязь и мыльные пузыри с гладких блестящих стенок ванны.
Теперь можно было наполнить ее свежей чистой водой и помыться.
— Ну, смотри, — пропыхтела я устало, утирая мокрый лоб, — разве не красота? Отмоем начисто весь домик, когда потеплеет, и станет очень уютно.
— Куда же чище, сестрица! — радостно воскликнула Лиззи, оглядывая плоды моих усилий. — Ты просто волшебница! Посмотри, какое все чистое и яркое! Даже сверкает!
Уже к вечеру мне, наконец, удалось наносить достаточно воды, чтоб наполнить ванну.
Я нагрела три ведра кипятка, перемешала в ванне с холодной. От воды шел пар.
Камин я растопила так, что в комнате стало жарко. В чайнике заварила травы из тех, что нашла в кабинете аптекаря.
— Для спокойного сна, от болей в суставах, смягчающее кожу, — бормотала я, перебирая тонкие сухие стебли. — Ну, поди сюда, детка, — скомандовала я Лиззи. — Будем раздеваться и мыться.
Девочка нехотя подчинилась.
Одежда ее была просто ужасно грязной. Я, не глядя, бросила ее в ведро со щелоком. Впрочем, и моя не лучше; туда же ее!
Тела наши под одеждой просто чудовищны… тощие, бледные, грязноватые. Пахнущие болезнью. Да, в таким виде на людях лучше не показываться. Скажут — заразные, да прогонят со двора!
— Ну ничего, — бормотала я, намыливая руки душистым дорогим мылом. — Сейчас мы смоем с себя запах бедности!
Свой травяной взвар я влила в ванну в последнюю очередь и помешала как следует.
Еще капнула капельку розового масла — просто так, для запаха. Приятно было ощутить знакомый аромат и почувствовать себя не грязной нищенкой, а девушкой, которая заботится о своей красоте.
Обе мы влезли в теплую воду. Я с удовольствием погрузилась по самые уши, расслабляясь.
Лиззи, которая с настороженностью отнеслась к процедуре, в теплой воде перестала сжиматься в комок, откинулась на бортик ванной. Глазки ее стали закрываться, мордашка покрылась каплями воды от пара.
— Давай-ка я отмою тебя, — сказала я. — Раз уж ты вздумала спать.
Она откровенно зевала, когда я намыливала ее волосы и смывала с них грязь. Мордашка ее, свежеумытая, разрумянилась и стала очень хорошенькой. Тощенькая спинка, вся в синяках и царапинах, стала по-детски розовой и мягкой.
Травяной сбор, что я заварила, действительно помог. Перестали болеть натруженные за день руки, ноги и поясница. Мышцы расслабились и стали мягкими. Грубая кожа на руках отшелушилась, стала мягче.
Отмыв Лиззи, я ее перенесла, засыпающую, на постель. Закутала в плед.
А сама вернулась в ванну занялась своими волосами.
Они спутались, скатались — ужас! Сплетенные в косу бог знает когда, почти превратились в войлок. Я со слезами раздирала косу, с отчаянием думая временами, что придется отрезать волосы.
Но остричься — это же позор! Остриженные волосы не спрячешь под чепцом, все равно заметят! Отчего отрезала? Болела тифом?! Или чем похуже?! Кто пустит на порог заразную оборванку?!
Три раза подряд я опускала руки, заливаясь горючими слезами. И три раза бралась снова за дело, осторожно вычесывая светлые пряди. Волосы были длинные и очень густые. Такие и прочесать-то проблема, а уж запущенные…
Когда мне, наконец, удалось справиться с волосами и расчесать их обломком гребешка, вода почти остыла. Поэтому мыться мне пришлось поскорее, чтоб окончательно не замерзнуть.
Я вылезла, облачилась в свежую рубашку, найденную в доме. Свои чистые волосы я аккуратно сплела в косу и уложила на голове веночком.
В остывающей воде тщательно выполоскала наши вещи.
Красивее и новее они не стали, но чище — да.
Их я развесила на веревке перед пышущим жаром камином, чтобы завтра было что надеть.
Когда Лиззи проснулась, я, в одной рубашечке, завернувшись в один из ее платков, уже пожарила на ужин гренки из остатков хлеба, с целыми пятью яйцами. Сковорода шкворчала и шипела, брызжа маслом, яйца поблескивали.
А сама я сидела у огня и подшивала платье Лиззи.
Починить его было, наверное, нереально, и я скрывала прорехи как могла — вышивала шелковыми ленточками тюльпаны и ландыши. Выходило очень нарядно.
Платьице посвежело и стало выглядеть приличнее.
— Сестрица! — изумленно вскричала Лиззи, усевшись в постели. — Какая же ты хорошенькая стала! Какие у тебя волосы красивые! И какие щеки румяные! Это правда от того мыла?!
И она ухватилась за свою мордашку, наощупь пытаясь определить, похорошела ли она так, как ей было обещано.
— От мыла, от мыла, — посмеиваясь, ответила я. — Ну-ка, глянь-ка!
И я протянула ей круглое маленькое зеркало.
Не знаю, видела ли Лиззи себя хоть когда-нибудь чистой. Да только увиденное ей понравилось. Ее маленький красный ротик округлился, она захлопала глазами, рассматривая себя.
— Это я-я-я?! — протянула она изумленно. — Ну и ну! Точно, принцесса!
— Иди-ка сюда, ваше высочество, — произнесла я. — Я расчешу тебя как следует.
— И косы заплетешь, как себе? — поинтересовалась Лиззи, живо спрыгивая с постели.
— Заплету! — пообещала я.
Ее рубашка и чулки просохли, я надела их на ребенка. Чулки, конечно, тоже пришлось починить. Но теперь они были свежими и целыми.
Я вычесала ее золотистые кудряшки, сплела их в две косы, и мы, довольные, уселись ужинать.
— Ты хорошая, сестрица, — задумчиво произнесла Лиззи, уплетая за обе щеки яйца и хлеб.
— Спасибо, — ответила я с улыбкой. — Это хорошо, что я тебе нравлюсь. А ты нравишься мне. Ты замечательная помощница. Вместе мы не пропадем!
Лиззи опустила задумчивый взгляд в миску с остатками еды.
— Мне нужно открыть тебе тайну, сестрица, — произнесла она. — Только ты пообещай, что не будешь браниться.
Глава 3. Тайна Лиззи
— Я сделала кое-что очень плохое, — сказала Лиззи.
— Когда? — удивилась я. — Сегодня? Когда ж ты успела?
Девочка опустила стыдливо взгляд.
— Нет, не сегодня, — ответила она. — Давно. У Клотильды еще.
Я вздохнула.
— Ну, я обещаю не сердиться, — сказала я строго. — Если ты пообещаешь мне, что больше не будешь поступать дурно. Если мы хотим, чтоб жизнь у нас наладилась, надо забыть прошлое, оставить позади все, что было в доме Клотильды, и честно трудиться.
Лиззи вздохнула.
— Но ты обещаешь не кричать и не бить меня?
— Я никогда не ударю тебя, — твердо пообещала я, вспоминая ее синяки.
— Я кое-что украла у Клотильды, — призналась Лиззи. — И теперь все время думаю о том, что она может примчаться сюда и отнять это.
Я лишь всплеснула руками.
Ободренная моим молчанием, Лиззи продолжила:
— Ты, наверное, слышала, как она кричала. Ты тогда уже вставать начала.
— Да, что-то такое припоминаю, — пробормотала я.
Вспомнилось, как вопли Клотильды чуть не разнесли дом. Я тогда вынырнула из липкого и тяжелого сна и слушала ее крики. От них голова раскалывалась.
Если б я не болела, Клотильда б приписала вину на мой счет и поколотила бы меня.
— Что же это такое, детка? — осторожно произнесла я. — Если золото, или украшения, или какая ценная вещь, то лучше б ее вернуть. Понимаешь?
Лиззи упрямо замотала головой и крепче прижала к себе свою игрушку. Ах, вот оно что…
Вот почему она так ревностно ее оберегает!
— Это не золото, — тихо ответила Лиззи, как завороженная, глядя на огонь. — И не вещь. Никто и никогда не узнает, что это принадлежало Клотильде.
— Зачем же ты взяла это?
— Я… — малышка всхлипнула, словно захлебнувшись болью. Но ни одной слезинки не сорвалось с ее ресниц. Она все так же завороженно смотрела в огонь. И мне стало жутко от недетской муки в этих глазах. И от жажды мести. — Я очень хотела сделать ей больно. Намного больнее, чем просто укусить ее за толстую ногу. У нее чулки шерстяные, ей все равно не будет больно. А это… она очень это берегла. Прятала. Я следила за ней. Видела, как она достает мешочек по ночам, иногда, и пересчитывает…
Лиззи замолчала, шмыгнула носом. А я не посмела нарушить тишину.
— Никто не знал, что у нее есть этот мешочек, — тихо-тихо, как будто Клотильда могла подслушать, продолжила Лиззи. — Один раз только… тоже ночью… Клотильда позвала какую-то старуху. Они долго нюхали этот мешочек, разглядывали. И старуха сказала Клотильде, что ему надо тепла. Много тепла.
— Да что же это такое?! — заинтригованная, воскликнула я.
Лиззи решительно отняла от груди свою игрушку и протянула мне.
— Сама посмотри, — не по-детски сурово проговорила она.
Черный кот — это всего лишь кусок толстого одеяла, подбитого ватой. Снаружи черный плюш, черная круглая голова с ушами и глазами-пуговицами. А внутри красный, как кровь, атлас. Даже жутко.
Вдоль всего туловища шел рядок пуговок, застегивающих игрушку. Я распустила их и ахнула, увидев сокровище Лиззи.
— Ну? — произнесла девочка, вытягивая шею.
— Это… это же луковицы редких лекарственных растений! — только и смогла выдохнуть я. — Целое состояние стоят! Вот эти, — я показала Лиззи россыпь мелких белых горошин, — медоцветы. От любой боли и хороши! А вот эти, синие — это сонники. От судорог. А эти, — я взяла желтую плоскую луковицу, похожую на гладиолус, — двуцветники. Эти и мертвого поднимут на ноги!
Эти двуцветники и в самом деле похожи на гладиолусы. Такие же луковицы, желтые и бордовые. Цветут такими же цветами, огромными белыми, или алыми и багровыми.
Только дважды в год.
Первые цветы отцветают в мае, опадают и дают крохотные твердые плоды. Эти плоды хороши от отравлений. Все симптомы убирают. Идеальное противоядие.
Вторые цветы цветут осенью. Их плоды рыхлые, похожи на крохотные ранетки. И вот они опасны. Яд, сильнейший и опаснейший. Но если умеючи развести его в воде, совсем крохотную часть, то им можно вылечить и безнадежного больного. От любой болезни. Хоть бы и от чумы!
Несколько сушеных зрелых плодов лежало тут, в расстегнутой игрушке Лиззи.
Наверное, Клотильда хотела их посадить у себя, продать и разбогатеть…
Луковицы были отличные, крепкие, сухие. Ни пятнышка гниения. Лиззи хорошо их сохранила, отогрела.
— Ты же не будешь возвращать их Клотильде? — осторожно спросила Лиззи. — Она все равно подумала, что их съели крысы. Она положила мешок на печку, в тепло. И крысы его правда прогрызли. А если мы их вернем, то она нас может побить.
— И даже хуже, — вздохнула я. В моем теперешнем состоянии в тюрьму совсем не хотелось.
— Хватит этого, — с сомнением в голосе произнесла Лиззи, — если их продать, конечно, чтоб дом отстроить?
Я вздохнула.
Можно было б сказать девочке «нет», чтобы распорядиться этим богатством самой. Но лгать я не хотела.
— Наверное, хватит, — вздохнув, ответила я. — Ну, отстроим мы дом. А что будем есть? Чем топить его?
Лиззи почесала макушку.
— Может, лучше пустим их в дело? — робко предложила я.
— Это как? — спросила Лиззи.
— Посадим. К весне соберем первый урожай с двуцветников. Я наделаю мази и настойки. Их и будем продавать. За лето и дом отстроим, и денег поднакопим.
Лиззи вздохнула.
— Так долго… — протянула она.
— Долго, — кивнула я. — Но к цели лучше идти верными и маленькими шажками, чем пытаться прыгнуть выше головы.
…Интересно, а к какой цель шла Клотильда? Зачем ей такие растения, с которыми надо уметь обращаться с осторожностью?
И еще вопрос.
Я вдруг вспомнила свою разнесенную спальню, разбитую в щепки мебель.
А где она взяла эти луковицы? Купила? На какие деньги? Клотильда не бедствовала, конечно. Но и настолько богатой, чтоб потратить огромные деньги на луковицы растений, не была.
И уж если она их купила, то почему мне не показала? Я-то ведь разбираюсь.
Двуцветники я видела лишь однажды. Отец показывал; и то, когда ему привезли эти крохотные плоды и ветку с цветами, чтобы он изготовил какое-то лекарство.
У нас в саду такой цветок не рос.
А тут у Клотильды целых пять луковиц! Откуда?..
—…А какая у нас с тобой цель? — голос Лиззи отвлек меня от размышлений.
— Цель? Ну, наверное, выжить? — ответила я. — И стать самостоятельными и состоятельными? Чтобы жить и ни в чем не нуждаться?
— Чтоб всегда на завтрак была колбаса, — вздохнула Лиззи мечтательно. Я кивнула.
— И это тоже, — серьезно ответила я. — Все, что мы захотим, чтоб было на завтрак!
***
— Ты же не будешь сердиться на меня? — повторила Лиззи немного напугано. — Я плохо поступила, но я так больше не буду! Я просто хотела наказать Клотильду!
Я лишь вздохнула.
— Не сержусь, — честно ответила я. — Должна была бы, но не могу. Воровство это… словом, вещь нехорошая. Никогда не делай так. Если хочешь стать уважаемой девушкой, приличной и честной, не делай. Но сейчас… Ты ведь спасла нас. Правда. Если эти цветы у нас дадут плоды, мы сможем заработать, и ни в чем нуждаться не будем.
Да, с двуцветниками придется повозиться. Ведь если опоздать, если первые цветы раскроются в июле, то осенних с их ядовитыми плодами можно и не ждать. Считай, год прошел зря…
— Если?..
В голосе Лиззи послышалось разочарование и тревога. Я лишь кивнула:
— Если б все было так просто, эти цветы росли б у каждого в саду. Но они не растут, не так ли? Да и у Клотильды вряд ли выросли бы… За ними особый уход нужен.
— Это почему — не выросли бы? — удивилась Лиззи.
— Потому что отогревать их надо в ящике с песком, на солнышке, а не на печке, — улыбнулась я. — У Клотильды на печке они б испеклись, как яблоки в карамели. Это раз.
— А два?
— О, ты и считать умеешь?
— Умею. Мама учила, — серьезно ответила Лиззи. — Ну, а что второе, сестрица?
— А второе, — вздохнув, ответила я, с сожалением рассматривая крепкие луковицы, — это то, что сажать их надо уже сейчас. А у Клотильды ни умений, ни инструментов, ни готовой грядки для них нет.
— Сейчас?! — вскричала удивленная Лиззи. — Куда?! В снег?!
— То-то и оно, что не в снег, — ответила я. — Сначала в ящик, на окошко, ближе к солнцу. Потом, когда ростки появятся, в землю. В теплицу. Для этих цветов строят особые теплицы.
Я вздохнула, припоминая мои теплицы. Теперь от них мало что осталось.
— Так давай посадим, — не унималась Лиззи. Видно, она очень хотела, чтоб ее луковицы с именами проросли, а не погибли. — Ящики-то у тебя есть? Ты же раньше занималась цветами. Сама говорила. Прорастим, потом пересадим в теплицу!
— Клотильда их все побила, — ответила я глухо. — Ты же видела.
— Это те стеклянные домики в саду?
— Ну да.
От теплиц остались лишь остова. Деревянные каркасы.
Стекла, драгоценные и дорогие, были уничтожены.
Клотильда тогда кудахтала что-то о том, что не заметила их. Собирала лопаты, задела… А я теперь думаю — она нарочно швыряла камни, чтоб расколошматить как можно больше. Что ж за человек такой!
— Да зачем они теперь тебе, — приговаривала она. — Не переживай из-за этих стекляшек!
А я, счастливая, полная любви к красавцу-мужу, думала, что в моей новой жизни они и правда не понадобятся.
Вот, понадобились… да и новая жизнь как-то слишком быстро кончилась.
— Мы можем попытаться вырастить их в торфяном ящике, на окне, — сказала я.
— Но может не выйти, так?
Я лишь кивнула.
— Они любят простор. Много света. Корни у них длинные. Торфяной ящик им очень скоро будет мал… Даже, наверное, придется один ящик ставить в другой. Потом в третий…
Лиззи наморщила лоб.
— Но у тебя три домика… было.
— И что же? Они все разрушены.
— Но кое-что осталось. Из трех можно собрать один.
Я улыбнулась. А ведь верно!
— Наверное, можно было бы. Но там осталось слишком мало стекол.
— А ты возьми из дома, — упорствовала Лиззи. — Из окон. Право же, зачем они теперь там? Все равно никто не живет. А потом вставим обратно.
Я даже дышать перестала.
Нет, это невероятно, это невозможно! Как это я сама не додумалась?! Ай, да Лиззи!
Мне показалось, что я снова встречаю Новый год, разворачиваю подарок, не веря сама себе, а в моих руках именно то, чего я желала больше всего!
— Ну да, — хмыкнула я, — может получиться… но холод… А в теплице ветер гуляет.
— Заделаем все швы снегом и польем водой, — весело сказала Лиззи. — Знаешь, как в снежном фонарике?
— Ага, — произнесла я. — Но земля мерзлая. Ее долго отогревать надо.
— Постели там солому и пусти курочек, — засмеялась Лиззи. — У них же тепло? Они отогреют. И в теплице будет тепло. Ну, уж недельку-другую Клод и Женевьева посидят в ящике с песком на окне!
— Клод?!
Лиззи серьезно кивнула.
— Я так луковицы назвала, — ответила она. — Вот эта, самая яркая, самая красная — это Клод. Смотри, какие щеки надул! Серьезный. А вот эта, светленькая — Женевьева. А эта Жюли. Она сама не знает, какая будет, красная или белая…
Лиззи умоляюще посмотрела на меня.
— Я не хочу, чтоб они испортились и сгнили, — жалобно произнесла она. — И на печке варить их не хочу. Я их даже полюбила. Они такие красивые, крепкие, яркие. Давай попробуем их прорастить, сестрица? Я буду помогать тебе ухаживать за ними!
— Ну, давай, — тихо, с улыбкой, ответила я.
***
День обещал быть хлопотным.
В курятнике я нашла целых четыре яйца! Не густо, но позавтракать нам удалось.
Сразу после завтрака я оставила Лиззи мыть посуду, а сама пошла осмотреть теплицы.
Они стояли на солнечном месте и выглядели плачевно. Две из них можно было просто разломать и выкинуть. А вот третья, самая маленькая, которая была чуть поодаль, ближе к яблоням, сохранилась неплохо. У нее вся крыша была цела! Даже снег ее не попортил, не продавил. Наверное, Клотильда выбилась из сил, и на эту теплицу ее злости просто не хватило.
— А нам больше и не надо, — радостно сказала я. — Нечего у нас нынче сажать. Только Клод и Женевьева.
Стены, конечно, были побиты. Но Лиззи была права — из двух других теплиц можно было выбрать уцелевших стекол и приладить их на место разбитых.
Но вот отогреть… как быстро отогреть то, что греют долго?
— Ладно, — ободрила я себя. — Главное ведь попробовать?
Внутри теплицы я откидала снег, наваливший сквозь побитые стенки. Собрала битые стекла, очистила от сухих стеблей прошлогодних растений. Земля, конечно, была промерзшая. Я попробовала долбить ее, колоть топором — как камень.
— Долго отходить будет, — пробормотала я. — Как бы твоему Клоду не пришлось сидеть на подоконнике до весны, Лиззи…
Но лиха беда начало.
Потихоньку, по одному, я перенесла уцелевшие стекла, отогнув удерживающие их гвоздики. Дело это кропотливое. Одно неловкое движение — и стекло будет испорчено!
Но благодаря тому, что я сосредоточилась на работе, дурные мысли больше не лезли в голову.
Я вставляла стекло за стеклом, медленно, постепенно, и вот уже один стеклянный домик цел.
Внутри него было ощутимо теплее. Главным образом потому, что ветер сюда не задувал, да и яркое солнце нагревало землю.
— Ну, все равно холодновато для Клода, — шмыгая носом и посмеиваясь, произнесла я.
Пришла Лиззи, волоча ведро с водой и пыхтя от усердия. Вместе с ней мы снегом залепили щели между рамами и стеклами, и наша теплица заблестела на солнце ледяной коркой.
Внутри, чтобы хоть немного отогреть землю, развели костерок, открыв над ним окно для проветривания. Совсем небольшой, чтобы только нагреть стекла и растопить снег. Вода просочится в мелкие щели и закупорит их все.
Снег на крыше потек, растаял. Закапало, как весной. Я костер притоптала и закрыла оконце. Внутри было тепло, как ранней весной.
Кур снова пришлось потревожить.
Вилами я вытащила всю подстилку, что настелила им накануне, накидала ее на санки. Поверх соломы лопатой накидала куриного помета. Ух, сколько ж его! Вроде, клетка маленькая, а чистить ее пришлось долго. Да и санки с поклажей мы потом еле сдвинули вдвоем с Лиззи.
Но зато теперь у кур стало чисто и сухо.
Лиззи оказалась шустрой помощницей.
Несмотря на свой юный возраст, она соображала, что надо делать. Видно, у Клотильды никто не считался с тем, что она ребенок, и работу ей задавали наравне со взрослыми.
Пока я раскидывала куриный помет в теплице, она по клочку, по охапке наносила соломы курам, аккуратно распределив ее по всему полу. В курятнике стало сухо, чисто, свежо. Этак куры нестись охотнее будут!
С ней вдвоем мы справились намного раньше, чем если б я одна все делала.
— Ну, пока вот так, — сказала я, закончив с теплицей. — Вечером попробую еще раз развести небольшой костерок там. Совсем немного погреть ее изнутри. Авось, отогреем.
