После измены. Тернистая дорога к себе

Я отталкиваю его руки. Сильно. Так, что он отступает на шаг.

– Не трогай меня. Не смей.

В голове вспыхивают картинки, как в калейдоскопе. Утром позавчера – кофе в постель, его губы на моей шее. Вчера вечером – мы занимаемся любовью, он шепчет: «Ты моя единственная». А между этим он переписывается с ней. Находится с ней.

Сколько раз он уходил «на корпоратив», «на совещание», «помочь коллеге»?

Сколько ночей я лежала одна, оправдывая его, а он…

– Как давно? – кричу шёпотом, потому что голос пропадает. – Сколько месяцев ты мне врёшь?

Он отводит взгляд.

– Два… три месяца. Но это несерьёзно, Ань. Я не люблю её. Я люблю тебя.

Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов.

Сколько раз он целовал меня, обнимал, говорил: «Я без тебя не могу» – и потом шёл к ней?

Мир начинает рушиться прямо здесь и сейчас. На нашей кухне.

Пол под ногами будто проваливается. Стены кренятся. Фотография над столом, где мы счастливые улыбаемся в день нашей свадьбы, превращается в насмешку. Всё, что я долгие годы считала своим, оказывается декорацией. Наш брак, наш дом, мои чувства – всё является ложью.

Я хватаю со стола кружку с холодным чаем и швыряю в стену. Она разбивается с громким звоном, осколки разлетаются по плитке. Коричневая лужа стекает по стене на пол.

– Убирайся, – произношу тихо. Потом громче. – Убирайся из моего дома!

Он стоит, не двигаясь, бледный, глаза неверяще широко распахнуты.

– Аня… пожалуйста… давай поговорим. Не делай так…

– Убирайся! – ору в полный голос. Крик вырывается из самого нутра, раздирает горло. – Или я полицию вызову! Ты мне больше не муж! Ты – предатель!

Он отступает к двери. Поднимает руки.

– Хорошо… хорошо… я уйду на ночь. Вернусь завтра, и мы всё обсудим. Я люблю тебя, Ань. Помни это.

Шаги. Хлопок двери. Тишина обрушивается, как лавина.

Еще секунду я стою посреди кухни. Среди осколков разбитой кружки и разбитой жизни. А потом ноги подкашиваются, и я оседаю вниз. Прямо там, где стою. Обхватываю колени руками и рыдаю. Громко, с подвываниями. Не красиво, как в фильме. А истерично, как ребёнок, которого бросили. С соплями и слюнями.

Мой мир рухнул. Не медленно, не постепенно – за одну секунду. За тот момент, когда я открыла переписку мужа. За тот момент, когда он вошёл и улыбнулся, уверенный, что всё у него зашибись.

Я больше не счастливая жена Анна Воронова.

Я – женщина, которой только что вырвали сердце.

И в этой пустоте, в этой боли, которая жжет каждую клетку, я агонизирую и сгораю дотла. Плачу и горю одновременно.

И не могу остановиться.

Глава 4

Я сижу на полу кухни. Одна. И время словно останавливается.

Не замедляется, а именно останавливается.

И пусть часы на стене продолжают тикать, каждый их удар звучит как сквозь вату, далёкий и нереальный.

Я плохо ощущаю свое тело. Оно будто чужое: руки не слушаются, ноги онемели, точно я провела в неудобной позе много часов, хотя прошло всего минут десять после того, как хлопнула дверь.

«Убирайся!»

Я сказала это. Я прокричала это. И он ушёл.

Теперь в квартире стоит тишина. Такая густая, что давит на уши. Ни шагов в коридоре, ни его голоса из душа, ни привычного «Ань, я дома!». Только моё дыхание – короткое, рваное, как будто я бежала марафон и не могла остановиться.

Не в силах больше бездействовать, пытаюсь встать. Но колени подгибаются, и я снова оседаю, ударяясь локтем об пол.

Мне не больно. Мне никак.

Только пустота внутри, огромная, чёрная, как дыра после взрыва. В этой дыре раньше жило всё: наши девять лет, его улыбки по утрам, вкусный запах его кожи, планы на будущее, которые мы строили. Всё это теперь выжжено дотла.

«Как такое могло случиться? – мысль крутится по кругу, как заезженная пластинка. – Как я не заметила? Почему я была такой слепой?»

Вторая попытка подняться оказывается более удачной. Цепляясь за стены, добредаю до дивана в гостиной. Сажусь и снова обхватываю себя руками. В нелепой попытке удержать то, что осталось от меня. Почему нелепой? Потому что внутри ничего не держится. Всё сыпется, как песок сквозь пальцы.

Первая волна приходит внезапно.

Не слёзы. Что-то большее. Горло словно железная рука сжимает. Воздуха перестает хватать. Я открываю рот, как рыба, выброшенная на сушу, пытаюсь вдохнуть, но получается только хрип. Грудь вздымается, но воздух не поступает. Паника бьет в виски.

«Я умираю. Сейчас. Прямо здесь. От разбитого сердца».

Руки дрожат. В груди жжется. Я хватаю телефон и набираю 103. Палец зависает над зеленой иконкой и не нажимает.

Что я скажу? Муж изменил, приезжайте? Они посмеются и посоветуют: «Пейте валерьянку, дамочка». Отбрасываю телефон на диван. И закрываю глаза.

Мне вспоминается наш первый год. Как мы жили в съёмной однушке на окраине, денег хватало только на гречку и курицу. Алексей приходил с работы, уставший, но всегда с цветком – одним-единственным, сорванным по дороге. «Для моей любимой». Я смеялась, ставила в банку из-под сметаны. Мы занимались любовью на старом диване, который скрипел на весь дом, и после лежали, обнявшись, и мечтали: «Купим квартиру, родим сына, полетим в Италию».

Сын так и не родился. Квартиру купили – да. Билеты в Италию – нет. А теперь и мужа нет.

Слёзы прорываются снова. На этот раз с воем. Громким, протяжным, как плач раненого зверя. Я зажимаю рот ладонью, но он прорывается сквозь пальцы. Подтягиваю к себе подушку и кричу в нее, бью ее кулаками, пока костяшки не начинают гореть.

Почему она? Ну почему? Потому что моложе? Красивее? Что во мне не так? Я толстая? Я скучная? Я недостаточно его хотела?

Каждый вопрос режет, как нож.

Не находя покоя, пошатываясь встаю и иду в спальню. Наша кровать. Огромная, с белым бельём, которое я меняю каждую субботу. Его подушка ещё хранит запах. Хватаю её, прижимаю к лицу и вдыхаю. Запах бьет в грудь, как кулак.

Отшатываюсь. Швыряю подушку в стену, потом срываю одеяло, простыни, наволочки. Всё летит на пол. Топчу их ногами. Плачу и кричу:

– Ненавижу! Ненавижу тебя! Ненавижу себя!

Силы кончаются быстро. Я падаю на голый матрас, сворачиваюсь калачиком и просто дышу. Точнее, пытаюсь. Каждый вдох короткий, поверхностный. Лёгкие горят. В голове стучит: «Не могу дышать… не могу… сейчас умру…».

Я вспоминаю, как мы поссорились всего два месяца назад. Из-за ерунды. Он забыл купить молоко. Я накричала, а он обнял меня и сказал: «Прости, солнышко, я исправлюсь». И исправился. Купил не только молоко, ещё мои любимые пирожные и букет. Я растаяла. А он уже тогда… уже тогда писал ей.

Накрывает новой волной боли.

Я вскакиваю с кровати и несусь в ванную. Открываю кран и сую голову под холодную воду. Вода течет по волосам, по лицу и шее, мочит футболку и смешивается со слезами.

Задираю голову и смотрю в зеркало. В нем отражается женщина. Страшная: глаза красные, опухшие, волосы мокрые, космами, губы искусаны до крови.

Кто ты? Где моя Анна? Где та, которая смеялась каждое утро?

Отражение молчит. А я сползаю по стене ванной на пол. Кафель холодный, а мне всё равно. Я сижу так долго. Минуты? Часы? Не знаю.

Из гостиной доносится сигнал входящего сообщения. Чуть погодя еще один. Я не реагирую. Только когда слышу звонок, кое-как поднимаюсь и плетусь посмотреть.

Катя.

Телефон вибрирует и пиликает, но я не отвечаю.

А что я ей скажу? Катюш, он мне изменил?

Звучит так пошло, так банально. Как в дешёвом сериале…

А это моя жизнь.

Моя. Жизнь.

Я ложусь на диван прямо так. В мокрой футболке. Закрываю глаза. Хочу отключиться хоть ненадолго. Но сон не идет. Вместо него опять воспоминания, яркие, как вспышки.

Наша свадьба. Я в белом платье, он в чёрном костюме, смотрит на меня так, будто я чудо. «Ты самая красивая невеста в мире». Танец под «Perfect» Эда Ширана. Его руки на моей талии.

Медовый месяц в Сочи. Мы катались на катамаране, я боялась, он держал меня и шептал: «Я тебя никогда не отпущу».

Первый юбилей. Он подарил кольцо с гравировкой «Навсегда твоя». Я носила его до сих пор.

Теперь я срываю кольцо с пальца и швыряю в угол. Оно звякает о плинтус и затихает.

Меня накрывает болью. Не физической, но от этого не менее сильной. Она везде. Под рёбрами, в животе, в горле. Я сворачиваюсь сильнее, обхватываю подтянутые к груди колени. Дыхание снова сбоит.

«Вдохни… выдохни… медленно…» – повторяю я про себя, как на йоге.

Не помогает. Сердце колотится так, будто хочет выскочить.

В какой-то момент я встаю и иду на балкон. Ночь темная, холодная, мартовская. Ветер пробирает до костей. Я стою в одной футболке, босиком, и смотрю на огни города. Где-то там он. У друга? У неё? Может, уже в её постели, утешает её: «Жена узнала, но я люблю только тебя»?

Мысль ударяет так сильно, что я сгибаюсь пополам, едва не давясь желчью, что поднимается по пищеводу. Меня трясет и снова пробивает на слезы. Теперь тихие.

Возвращаюсь в квартиру. Снова ложусь на диван.

Телефон звонит опять. Мама. Я не беру.

Потом ещё раз звонит. Катя.

Не хочу никого слышать. Отключаю звук.

Ночь тянется бесконечно. Я то плачу, то лежу в оцепенении, то вскакиваю и хожу кругами по комнате. Считаю шаги. Семнадцать до окна. Семнадцать обратно.

В четыре утра я наконец чувствую, что могу дышать чуть глубже. Не нормально, но хотя бы не умираю.

– Завтра будет новый день, – уговариваю себя. – Я встану. Я буду жить. Я не сломаюсь.

Но это ложь.

Потому что внутри всё ещё рушится. Мир, который я знала, больше не существует.

И в этой чёрной дыре я остаюсь одна.

Совсем одна.

Я закрываю глаза. И впервые за ночь не засыпаю, а буквально проваливаюсь в вязкую черную пустоту.

Глава 5

Утро приходит не как спасение, а как новая пытка.

Я открываю глаза в семь утра, но не потому, что выспалась – сна почти не было. Только короткие провалы в забытье, где мне виделось, как я бегу по коридору бесконечной квартиры, а за спиной раздается его смех и женский голос зовет: «Лёшенька!».

Я просыпаюсь потому, что всё тело болит так, будто меня избили. Шея затекла от неудобной позы, глаза режет, в горле ком, который никак не проглотить, сердце колотится, и подушка мокрая.

С тихим стоном переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Тот самый, на который мы когда-то клеили светящиеся звёзды в первую ночь в этой квартире.

– Чтобы даже в темноте было наше небо, – говорил мне он.

Теперь эти звёзды кажутся насмешкой.

Лежать больше не могу, поднимаюсь и иду к окну. Одергиваю штору и морщусь. Солнце бьет в глаза и жжёт сетчатку. Но я не отхожу и не зажмуриваюсь. Пусть жжёт.

Телефон на столе мигает. Сообщение от него:

«Доброе утро, солнышко. Я приеду в десять. Нам обязательно нужно поговорить. Я всё объясню. Я люблю тебя больше жизни. Прости меня за всё».

Перечитываю три раза.

Солнышко…

Слово, от которого раньше таяло сердце, теперь вызывает тошноту.

Я не отвечаю. Опускаю мобильник на стол и иду в душ. Стою под горячей водой минут двадцать, скребу кожу мочалкой до красноты, будто так могу смыть вчерашний день.

Но не выходит.

Он не смывается.

Он въелся в меня, как чертова татуировка.

В девять пятьдесят пять поворачивается ключ в замке, и сердце ухает куда-то вниз.

Я замираю посреди гостиной. Растрепанная. В старой футболке. Его футболке. Некоторые привычки слишком живучи.

Алексей входит тихо, почти крадучись. В руках огромный букет белых тюльпанов, коробка эклеров с заварным кремом и пакет с апельсиновым соком. Всё то, что я люблю.

Внешний вид не лучше, чем у меня. Глаза красные, под ними синяки, щетина, костюм вчерашний, помятый.

– Аня… – голос дрожит. Он на секунду замирает на пороге, после чего делает шаг ко мне. – Я всю ночь не спал. Сидел у друга, думал. Я виноват перед тобой. Сильно. Я – последняя сволочь. Но давай поговорим. Как два взрослых человека, которые девять лет любили друг друга. Пожалуйста.

Он протягивает мне цветы.

Я не реагирую. Как стояла, так и стою, не шелохнувшись. Просто смотрю ему в лицо. В те глаза, в которые я смотрела каждое утро и думала: «Вот он, мой человек».

– Говори.

Удивительно, но мой голос звучит ровно и холодно. Внутри же бушует пожар.

Алексей кладет цветы и пирожные на журнальный столик, садится на диван и сжимает пальцы так, что костяшки белеют.

– Это началось случайно. В январе, на корпоративе в «Атриуме». Виолетта – она стажёрка, только недавно устроилась к нам в офис. Она подсела ко мне в баре. Мы выпили, разговорились про работу. Она меня расспрашивала и слушала по-настоящему. А ты в то время была загружена проектом для того немецкого клиента, помнишь? Постоянно в делах и на телефоне. Да мы с тобой почти не виделись. А с ней я почувствовал себя… живым, интересным. И когда мы расходились у такси, один раз поцеловались. Я думал – один раз и всё, остановлюсь. Но… оно как-то само закрутилось. Мы стали встречаться. Не часто. Пару раз в месяц. Я говорил себе, что это временно. Что я люблю только тебя. Что это просто… отдушина.

Каждое слово падает мне на грудь, как камень в колодец. Я стою неподвижно, но внутри всё кипит.

– Отдушина, – повторяю тихо. – Значит, я была работой. А она твоей отдушиной. Красиво.

Алексей зарывается пальцами в волосы и качает головой.

– Нет, Ань, ты не так поняла. Ты – моя жена. Моя жизнь. Она – ничто. Просто молодая девчонка, которая льстила моему эго. У меня кризис, понимаешь? Тридцать восемь лет, карьера на пике, давление от начальства, а дома… ты стала какой-то отстранённой. Мы мало занимались сексом в последнее время, ты всегда уставшая… Я запутался. Но я уже всё прекратил. Вчера вечером заблокировал её везде, удалил переписку. Я готов даже на психолога. На всё. Только не прогоняй меня.

Алексей говорит и говорит, но я цепляюсь за его определение меня, и внутри ярость вскипает, горячая, густая, как лава. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

– Отстранённая? Я? – повторяю неверяще. – Алеша, по-твоему, я была отстранённой?! Муж мой дорогой, я работала по десять-двенадцать часов в день, чтобы мы могли побыстрее выплатить ипотеку! При этом я никогда не забывала приготовить тебе ужин. Каждый чертов вечер, даже когда сама падала от усталости, я готовила тебе ужин из твоих любимых блюд! Я ждала тебя ночами, оправдывала тебя перед мамой и Катей, когда ты приходил в два часа ночи! А ты в это время трахал её и писал ей: «Ты мой самый лучший секрет»?!

Меня рвет на части от злости. Я хватаю вазу – ту самую, хрустальную, подарок от его родителей на пятилетие свадьбы – и с размаху швыряю в стену. Она разлетается вдребезги. Осколки осыпаются на пол, как дождь.

– Ань, успокойся! – он подскакивает на ноги.

А я ору еще громче.

– Не смей мне говорить «успокойся»! – голос срывается, но я продолжаю. – Я успокоюсь, когда закончу! Три месяца, Лёша! Девяносто дней ты мне врал в глаза! Приносил кофе в постель, целовал меня и шёл к ней! А когда я спрашивала: «Кто звонит?», ты говорил мне: «По работе»!

Он пытается подойти ближе, протягивает ладонь, намереваясь коснуться.

– Я был слаб. Мужчины иногда…

– Мужчины?! – отталкиваю его так сильно, что он на пару шагов отступает назад. – Не смей прятаться за «мужчины»! Ты – мой муж! Ты обещал! В загсе, мне, моим родителям и даже своим! Пока смерть не разлучит нас! И что? Моя отстраненность – это та самая смерть? Это она нас с тобой разлучила?!

Снова прорываются слёзы. Я их не вытираю. Пусть видит. Пусть осознает, что натворил. На эмоциях хватаю его чертовы эклеры и запускаю коробку в него.

– Ты говорил ей то же самое? – кричу, всхлипывая. – Что она лучшая? Что ты без нее не можешь? Ты нас сравнивал, да? Когда ты лежал в койке с ней, ты думал обо мне? Или уже нет?

Он стоит сгорбленный. Лицо бледное.

– Нет… Ань, пожалуйста… я никогда вас не сравнивал. Ты – моя жена. Она – ошибка. Я уже всё понял. Давай начнём заново. Купим путёвку, слетаем, куда ты хотела – в Рим. Пойдём к психологу. Я изменюсь.

– Изменишься? – смеюсь сквозь слёзы, горько, истерично. – Ты уже изменился. Для неё. Для меня ты был «занятым мужем». А для неё – «малышом», – припоминаю очередную эсэмэску. – Я видела фото, Лёша. Видела, как ты смотришь на неё. Ты никогда так на меня не смотрел в последние годы.