Четыре стихии

И протянула руку в его сторону. Не чтобы позвать. Не чтобы коснуться. Просто — в воздух, туда, где только что было его лицо. Подтверждая незримую связь, которая теперь протянулась между ними через салон.

Он сидел на том же диване — у глухой стены без двери. Маринины ноги, всё ещё тяжёлые после пережитого, лежали у него на коленях, и он гладил их. Медленно. Ладонями. От щиколоток — вверх, к икрам, и обратно. Пальцы скользили по коже, чувствуя, как постепенно расслабляются натруженные мышцы. Она дышала ровно. Глаза были прикрыты.

На его лице блуждала улыбка. Странная — не самодовольная, а тихая, почти чужая. Так улыбается человек, который только что пережил что-то большое и теперь носит это внутри, не в силах выплеснуть словами. Он смотрел на Марину, но видел не её — видел всё сразу. Красную кожу салона. Янтарный свет фонаря за стеклом. Двух женщин на боковом диване. Их дыхание. Их молчание. Он чувствовал их всех сразу. Марина — открытая книга, только что прочитанная до конца. Вика и Даша — натянутые струны. Он знал, что они уже влажные, обе. Знал по звуку. По тому, как изменилась тишина.

— Я могу продолжить, — сказал он негромко, и его голос прозвучал ровно, без вызова. — Если Даша и Вика тоже этого хотят. Слова упали в тишину, и тишина вздрогнула. Обе женщины на боковом диване качнулись одновременно — будто искра пробежала между ними. Даша сглотнула. Вика замерла с побелевшими пальцами на краю сиденья.

Марина не открыла глаз. Но её губы тронула лёгкая улыбка — мягкая, без тени ревности. Она знала. Знала, как сильно заведены её подруги. Чувствовала их влажное дыхание. И когда он заговорил, внутри неё не шевельнулось ничего, кроме благодарности.

— Они хотят, — прошептала она, не убирая ног с его колен. — Я чувствую, как они хотят. Даже если боятся признаться.