Отдел "К": Дело о рождественских исчезновениях

До той вспышки синего света на площади. До тени с рогами. До осознания: существует нечто, на чьей шкале ценностей он — Артём Калинин, со всем скепсисом и протоколами — весит не больше снежинки в метели.

Его миссия, его жизнь, его месть — всё оказалось детской игрой в песочнице на краю леденящей бездны.

Ирония судьбы: теперь, чтобы спасти хоть что-то, он должен был не разоблачать чудо, а признать его законы. Как учёный признаёт новый, пугающий закон физики. В этом признании — его окончательное поражение. Или единый шанс на искупление.

Сейчас, глядя на улыбающееся лицо сестры, а потом на отражение своего собственного, искажённого злостью и страхом лица в тёмном окне переговорки, старый вопрос поднялся из глубин с такой силой, что у него перехватило дыхание.

А что если взяли?
Что если та синяя гирлянда, этот холод, эта тень… что если это всё — из той же оперы? Только масштаб другой. И плата… гораздо страшнее, чем один испорченный праздник?

Он с такой силой сжал фотографию в руке, что пластик затрещал. Ему захотелось закричать. Швырнуть что‑нибудь. Разбить это чёртово окно с видом на вечно празднующий, ничего не подозревающий город. Чтобы этот пронзительный, холодный звон наконец разбился вдребезги вместе со стёклами.

Но он не сделал ни того, ни другого. Артём Калинин просто медленно, как очень старый и очень уставший человек, опустился на стул. Положил фотографию на стол перед собой. Уставился на неё, а сам видел не смеющиеся детские лица, а круг синего инея на снегу и пустое место, где стоял смотритель.

Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Снаружи доносился лишь смутный гул города, готовящегося к празднику, который для Артёма только что обрёл новый, леденящий смысл.

Глава 6: Расследование

После переговорки Артём не пошёл домой. Дом — это четыре стены, тишина и ещё больше пространства для невыносимых мыслей. Вместо этого он направился в свой кабинет, точнее, к своему островку в общем зале, уже погружённому в вечернюю тьму. Щёлчок настольной лампы вырвал из мрака стопки папок, монитор и кружку с окаменевшим остатком кофе. Свет был резким, безжалостным — и он ему нравился. Таким же резким и безжалостным должен был быть анализ.

Слова Вари Снегиной всё ещё висели в воздухе, как дым после выстрела: «Болящая ёлка», «холод отчаяния». Это была не работа — это был сеанс народного целительства. Нет, его оружие — факты, логика, профиль. Если что‑то забрало человека, у этого «чего‑то» должна быть причина. Или у тех, кто стоит за этим. Он отвергнет её «тонкие материи», выстроив неприступную стену из документов и свидетельских показаний.

Он начал с баз данных. Пропавший смотритель — Николай Сергеевич Воронин, 52 года. Трудовая книжка — история человека, который никогда не высовывался: слесарь на заводе «Маяк», потом вахтёр в том же заводике, затем, после сокращения, дворник в управляющей компании, откуда его и привлекли как временного смотрителя для главной ёлки на период праздников. Ни судимостей, ни приводов в милицию. Серая, ничем не примечательная жизнь.

Артём углубился в соцсети. Аккаунты были, но вели их, похоже, из вечного долга перед эпохой. Страничка «ВКонтакте» с тремя фотографиями: одна — молодой Воронин на фоне какого‑то цеха, две другие — мемы про женщин и начальство, грубые, пошлые. В «Одноклассниках» — чуть активнее: периодические ссоры в комментариях под политическими новостями, переходящие на личности. Воронин там высказывался резко, зло, с пренебрежением ко всем, кто думал иначе. Артём записал: «Агрессивный консерватизм, склонность к вербальной конфронтации, низкий порог толерантности». Это уже был штрих.

Он поднял телефон. Первый звонок — в управляющую компанию, его последнему официальному работодателю. Ответила какая‑то замученная женщина из отдела кадров:

— Воронин? Ну да, работал. Уволился по соглашению. Сказал, что надоело.
— А как работал? Конфликты были?

Пауза. Слышно, как женщина тихо вздыхает, оценивая, сколько правды можно выдать постороннему.
— Конфликты… Он со всеми конфликтовал. С жильцами — постоянно на жалобы, что мусор не так сортируют, что дети шумят. С коллегами — вечно всем недоволен, все дураки, один он умный. Уходил, хлопнув дверью. Не самый приятный человек.

Второй звонок — участковому того района, где жил Воронин. Участковый, мужчина на голос лет под пятьдесят, узнав фамилию, крякнул:
— А, Воронин‑скандалист. Да, вызывали не раз. То соседи — на повышенные тона, на угрозы. То жена… вернее, уже бывшая жена. Семейные скандалы. Дебоши не дебоши, но орал так, что на три подъезда слышно. Угрозы расправой. Последний раз — месяца три назад. Жена с дочерью съехали. После этого вроде затих. Формального состава нет, но… осадок, знаете ли, тяжёлый.

Третий звонок Артём сделал уже по личному, неофициальному запросу — своему старому знакомому, который работал в службе судебных приставов. Через полчаса тот перезвонил:
— Колян? Да, висит у нас. Алименты на дочь не платит, злостно. Говорит, что денег нет, а сам, по слухам, подрабатывает где‑то на стройке чёрным налом. Бывшая жена подавала на розыск по алиментам, но он как крот — формально нигде не работает, официального дохода ноль. Классический «неплательщик‑скандалист». Неприятный тип.

Портрет складывался чёткий, как криминальный профиль. Николай Воронин — озлобленный неудачник, вымещающий свою неустроенность в жизни на всех вокруг: на коллегах, на соседях, на собственной семье. Домашний тиран, доведший жену и дочь до бегства. Социальный паразит, игнорирующий свои обязательства. Человек, после ухода семьи которого окружающие, судя по всему, только вздохнули с облегчением.

Артём откинулся на спинку кресла, удовлетворённо (и с долей горького торжества) щёлкая ручкой. Вот оно. Мотив. Самый что ни на есть классический. Озлобленная бывшая жена, уставшая от угроз и нищеты. Или взрослая дочь, над которой годами издевались. Или даже сосед, которого он постоянно унижал. Они могли найти способ. Не магический, конечно. Но… технологический? Какой‑то генератор направленного холода, ослепляющая вспышка, возможно, с газом, вызывающим кратковременный паралич и амнезию? А потом — похищение. Месть. Самосуд.

Он начал строить в уме версию: группа недовольных, возможно, с доступом к каким‑то ресурсам (бывшая жена могла работать лаборанткой; сосед — инженером), организует акцию возмездия. Использует праздничную суету как прикрытие. Но как объяснить синий огонь? И самое главное — полное исчезновение без физического следа? Ни крика, ни борьбы, ни следов волочения по снегу. Только круг инея.

Он снова вызвал на монитор фотографии с места. Увеличенный снимок круга. Кристаллы идеальной формы. Данные прибора: температура в эпицентре в момент вспышки, по расчётам, должна была опуститься ниже минус пятидесяти. На несколько секунд. Такого не бывает даже с жидким азотом, вылитым на землю. И никаких следов подхода, никакой техники, никаких свидетелей, видевших подозрительную активность. Все видели только вспышку.

Его логичная, стройная версия о мстительных родственниках наткнулась на этот факт, как корабль на айсберг, и дала течь. Он пытался её латать: может, использовали дрон? Но дрон с таким оборудованием был бы размером с холодильник и ревел бы, как реактивный двигатель. Может, подкоп? Но под метровым слоем утрамбованного снега и брусчатки — коммуникации и вечная мерзлота грунта.

Артём встал, подошёл к окну. Город сверкал внизу. Где‑то там, в этой паутине огней, жила бывшая жена Воронина. Возможно, она сейчас плакала от облегчения или дрожала от страха. Возможно, она вообще ничего не знала. Но даже если она и была причастна… это не объясняло главного. Не объясняло тени с рогами, которую видел он один. Не объясняло, почему гирлянда горела сама по себе. Не объясняло, почему холод был не физическим явлением, а ощущением, проникающим прямо в душу.

Он вынужден был признать это, скрепя сердце. Признать вслух, даже в пустом кабинете, он не мог. Но внутри, в самой глубине своего прагматичного естества, он почувствовал ледяное прикосновение правды: здесь работал фактор, который не вписывался ни в один протокол — ни криминалистический, ни аномальный. Нечто, что действовало по логике, недоступной его пониманию.

И тогда, сквозь шум собственных мыслей, к нему вернулись слова Вари — но теперь они звучали не как ересь, а как жуткая, нежеланная подсказка: «Она в ужасе. Она болит».

Что, если «она» — это не только ёлка? Что, если это… сама ситуация? Сам акт воздаяния? И Воронин стал первой жертвой не потому, что его кто‑то ненавидел, а потому, что он… подходил?

Это была абсурдная, безумная мысль. Артём тут же отогнал её. Но семя сомнения было посеяно. Теперь его профессиональная уверенность была не монолитом, а треснувшим льдом. И из трещины сочился тот самый необъяснимый холод.

***

Встреча была назначена на следующий день на нейтральной территории — в конференц‑зале отдела, пахнущем старым деревом и пылью от неиспользуемых проекторов. Артём пришёл на десять минут раньше, чтобы занять позицию у окна, демонстративно разглядывая город. Он не хотел создавать впечатления, что ждёт её.

Варя вошла ровно в назначенное время — не в романтических одеждах, а в той же практичной тёмной одежде, с планшетом под мышкой. Она молча села на противоположном конце длинного стола, создав между ними максимальную дистанцию.

— Ну что, шаман, — начал Артём, не оборачиваясь, — готова выслушать голос разума? Или вам нужно сначала настроиться на «вибрации помещения»?

— Вибрации помещения говорят, что здесь десять лет не проводили генеральную уборку и что ты сейчас пытаешься скрыть свою досаду за дешёвым сарказмом, — спокойно ответила Варя, включая планшет. — Я слушаю. Какие догадки у официальной науки?

Артём повернулся, упёрся руками в спинку стула.

— Догадки простые. Наш пропавший, Николай Воронин, был законченной сволочью. Домашний тиран, злостный неплательщик алиментов, скандалист и мизантроп. Мотив для мести у его окружения был весомее этого стола.

— И? — Варя подняла на него свои прозрачные глаза. — Ты думаешь, бывшая жена наняла шамана, чтобы наслать на него ледяного духа? Или сосед, которого он достал, оказался скрытым криомантом?

— Не надо вашей ереси, — огрызнулся Артём. — Я думаю, что могла быть использована технология. Направленный энергетический импульс, ослепляющая вспышка, может, какой‑то химгаз. В суматохе его могли банально утащить.

— В круг идеального инея? С температурой в эпицентре, сравнимой с марсианской зимой? — Варя едва заметно усмехнулась. — Артём, даже в твоём скептическом мире для такого нужен переносной ядерный реактор. Его бы заметили.

— Значит, я что‑то упустил! — Его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он раздражённо провёл рукой по волосам. — Но логика есть. Человек нажил врагов. Человек исчезает. Это криминал. А не… не разговор с ёлкой.

— А тень с рогами? — тихо спросила Варя. — Это тоже часть криминального замысла? Галлюциноген в воздухе?

Артём замолчал. Это был его самый слабый козырь — свидетельство одного человека, да ещё и под действием стресса.

— Оптический обман, — буркнул он. — Игра света и веток. Вы же любите «тонкие материи» — вот вам и материализовавшаяся проекция коллективного страха.

— Моя «любовь к тонким материям» не делает меня слепой к очевидному, — парировала Варя. Её спокойствие начинало действовать ему на нервы. — Твоя версия не сходится. Ни одна. Она разбивается о физические данные, которые ты же сам собрал. Признай это.

— Признать что? — Он сделал шаг к столу, наклонился, упираясь ладонями в столешницу. — Что на площади орудует Рогатый Мороз, который забирает плохих дядь? Это детская страшилка! В чём твой интерес, Снегина? Чего ты хочешь? Устроить цирковое представление с призраками, пока я пытаюсь найти реального преступника?

Варя не отклонилась назад. Она держала его взгляд.

— Мой интерес — понять, что происходит, прежде чем это заберёт следующего. А твоё упрямство — это не профессионализм, Артём. Это трусость. Ты боишься допустить, что мир сложнее твоих протоколов.

— Не лезь в мою голову со своими эмпатическими догадками, — прошипел он. — Вы все, «видящие», такие. Вам кажется, что вы понимаете боль всех вокруг. Вы не понимаете ничего. Вы просто играете в загадочных гуру.

На её лице впервые мелькнуло что‑то, кроме холодной сосредоточенности. Краешек губ дрогнул, будто от боли.

— А у тебя какая‑то личная неприязнь ко мне, да? — спросила она, и в её голосе прозвучал неподдельный, усталый вопрос. — С первого взгляда. Я чем‑то тебя задела? Тем, что не ношу халат со звёздами? Или тем, что не боюсь назвать твой скепсис тупиком?

Артём отпрянул, словно её слова были ударом. Личная неприязнь? Да, она была. Но её корни уходили так глубоко, что он и сам боялся до них дотронуться. Она была живым воплощением всего, во что он перестал верить, и всего, чего он боялся: что интуиция может быть сильнее логики, что мир полон непознанных сил и что, возможно, какие‑то желания всё‑таки имеют цену.

— У меня неприязнь к непрофессионализму, — сухо сказал он, отворачиваясь. — И к тем, кто пытается заменить работу воображением. Зачем тебе это всё, Снегина? Отец был таким же «консультантом»? Унаследовала семейное дело по вызову духов?

Он увидел, как её пальцы чуть сильнее сжали край планшета. Сустав побелел. Это попало в цель.

— Мои мотивы — не твоё дело, — её голос стал тише, но твёрже. — Пока. Считай меня наёмником со специфичными навыками. Ты ищешь преступника среди людей. Я ищу причину среди… всего остального. И пока что моя версия — единственная, которая хоть как‑то стыкуется с фактом исчезновения без следа. И с тем холодом, который ты до сих пор в себе носишь. Хочешь отрицать и дальше — отрицай. Но следующий огонёк на ёлке зажжётся не от твоего скепсиса.

Она встала, не дожидаясь его ответа.

— Я изучаю материалы по прошлым похожим инцидентам в архиве. Если твоя «криминальная» версия даст хоть одну осязаемую зацепку — буду рада её обсудить. До тех пор… продолжайте ваши измерения, инспектор.

Она вышла из зала, оставив Артёма одного в гулкой тишине. Он сжал кулаки. Она снова сделала это — поставила его в положение упрямого дурака, который отказывается видеть очевидное. И самое мерзкое было в том, что где‑то в глубине он понимал: она, возможно, права. И от этого бесился ещё сильнее.

«Зачем ей это нужно?» — вертелось у него в голове. Не из любви к искусству же. У неё был свой интерес, своя боль, свой скелет в шкафу. И пока она не поделится им, он не сможет ей доверять. Но и игнорировать её «версию» теперь было нельзя. Следующий огонёк… Мысль заставила его похолодеть.

Он посмотрел на пустой стул, где она только что сидела. Битва мировоззрений только начиналась. И на кону, как он смутно догадывался, было нечто большее, чем карьера или профессиональная гордость.

Глава 7: Второй огонек

Мороз в канун Рождества был иным — не колючим, городским, а тихим, бархатистым, впитывающим в себя перезвон колоколов с ближайшей церкви и шёпот молитв. Воздух словно сгустился, наполнившись едва уловимым ароматом воска и ладана, будто сама ночь решила облачиться в праздничные одежды. Площадь, однако, не поддавалась благоговению. Она гудела более сдержанной, семейной суетой — здесь царил дух Рождества, но не мистического, а земного: тёплого, шумного, живого.

Люди шли с богослужений, несли звёзды, бережно укрывая их от порывистого ветра; дети, раскрасневшиеся от холода и восторга, тащили родителей к той самой ёлке. Она возвышалась посреди площади, словно застывшая в вечности исполинская красавица, обнесённая дополнительным, малозаметным ограждением. Рядом неспешно прохаживались наряды полиции — под видом охраны порядка, но Артём знал: их истинная задача — следить, не произойдёт ли что‑то странное.

Артём Калинин стоял, прислонившись к стене тёплого павильона с горячим сидром, и делал вид, что пьёт свой стаканчик. Пар от напитка поднимался перед лицом, на мгновение скрывая его сосредоточенный взгляд. На самом деле он сканировал толпу — методично, холодно, как опытный охотник, выслеживающий добычу. Его глаза, острые и внимательные, выхватывали детали: мужчину, слишком долго крутившегося у ограждения (слишком сосредоточенного, слишком напряжённого); женщину с пустым, отрешённым взглядом (будто она уже не здесь, будто её мысли где‑то далеко); группу подростков, которые тыкали пальцами в ёлку и что‑то горячо обсуждали (смех, жесты, но в глазах — странное любопытство, граничащее с тревогой).

Он искал подозрительное поведение. Возможного «исполнителя». Следующую жертву.

В ушах у него был миниатюрный наушник, а в кармане — прибор, фиксировавший малейшие колебания фонового потенциала. Холодный металл устройства успокаивал — в нём была логика, цифры, факты. То, чему Артём мог доверять.

В трёх метрах от него, притворяясь фотографирующей туристкой, находилась Варя. Она не смотрела на людей. Её взгляд был прикован к ёлке — не к огням, переливавшимися всеми оттенками радуги, а к тёмным провалам между ветвями, к самому стволу, обмотанному проводами. Она стояла неподвижно, лишь изредка слегка поводя головой, будто прислушиваясь к тишине, которая, казалось, пульсировала вокруг.

На ней была белая пуховая куртка с капюшоном, и в этом антураже она выглядела как просто замёрзшая девушка, любующаяся красотой. Только лёгкая бледность и напряжённость вокруг глаз выдавали в ней нечто иное — ту, кто видит больше, чем остальные.

— Никаких аномальных показаний, — пробормотал Артём в микрофон, вшитый в воротник. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но внутри нарастало напряжение. — Температура в норме. Энергетический фон спокоен. Тишина. Может, ваш «пациент» сегодня взял отгул?

Варя, не меняя позы, ответила тихо, но её голос чётко прозвучал в его наушнике:

— Он не берёт отгулы. Он ждёт. Или выбирает. Тишина — самая громкая вещь здесь. Она звенит.

— Звенит, — с сарказмом повторил Артём. Он сделал глоток остывшего сидра, поморщился — напиток потерял вкус, стал горьким, как его настроение. — Прекрасная метрика для отчёта. «Объект звенел субъективно, оператор Снегина подтвердила». На этом основании запросим подкрепление — оркестр колокольчиков.

— Ты можешь зубоскалить сколько угодно, — её голос оставался ровным, но в нём послышалась усталая терпеливость, будто она уже тысячу раз объясняла одно и то же человеку, который упорно не хочет слышать. — Но твои приборы не измеряют намерение. А оно здесь висит. Густое. Как смола.

Артём отпил ещё глоток, хотя уже не чувствовал вкуса. Его взгляд упал на угрюмого мужчину, спорящего с охраной, — тот возмущался, что его слишком близко не подпускают.

— Намерение кого? Рогатого призрака? Или всё‑таки человека, который, по моей версии, может быть где‑то здесь? — Артём говорил резко, почти вызывающе, но внутри него росла тревога. — Вот, потенциальный клиент. Недоволен жизнью, агрессивен. Подходит под профиль Воронина. Может, это он следующий?

— Нет, — коротко ответила Варя. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась непоколебимая уверенность. — Он просто пьян и зол на жену. Его гнев… горячий, живой. Тот, кого ищет оно, уже холоден внутри. Пустой.

— «Пустой». Ещё один точный термин, — фыркнул Артём, чувствуя, как раздражение смешивается с беспомощностью. — Объясни, как диагностировать «пустоту»? По отсутствию улыбки? По нежеланию покупать сувениры?

Он видел, как она наконец оторвала взгляд от ёлки и посмотрела прямо на него через толпу. Её прозрачные глаза в зимних сумерках казались почти светящимися — в них отражались огни, но не они придавали им этот странный, почти потусторонний блеск.

— Ты же сам чувствовал. Тот холод. Он вытягивает всё: жизнь, эмоции, раскаяние. Оставляет только ледяную скорлупу, удобную для… поглощения. Ты строил профиль Воронина. Разве он не был таким? Пустой скорлупой, из которой давно вытекло всё человеческое?

Артём замолчал. Она снова била в самую точку. Да, его профиль сводился к тому, что Воронин был эмоциональным и моральным банкротом. Но это была метафора! А не диагноз для потустороннего хищника.

— Даже если допустить твою сказку, — сказал он, понизив голос, чувствуя, как внутри растёт ледяной ком, — как мы можем это предсказать? Сидеть и ждать, пока у кого‑то в толпе «окончательно вытечет человеческое»?

— Не мы. Ёлка, — Варя снова повернулась к исполинской ели, её взгляд снова стал отстранённым, будто она слушала что‑то, недоступное другим. — Она связана с ним. Она… антенна. Или ловушка. Я пытаюсь её услышать.

— И что она тебе говорит? — спросил Артём, не скрывая скепсиса, но в глубине души понимая, что её слова вызывают у него не только раздражение, но и тревогу.

Варя на мгновение зажмурилась, её лицо стало сосредоточенным, почти болезненным. Она словно пыталась прорваться сквозь невидимую стену, услышать то, что было скрыто от других.

— Ничего. Она молчит. Но это не её молчание. Это… молчание заложника. Её заставили молчать. Она вся — сплошной крик, замороженный в хвое и лампочках. — Она открыла глаза, и в них мелькнуло что‑то вроде отчаяния. — Я не могу достучаться. Только чувствую этот леденящий ужас. И жду.

— Превосходно, — пробормотал Артём, чувствуя, как холод пробирает до костей, несмотря на тёплую куртку. — Мы дежурим на морозе, потому что новогодняя ель испытывает эмоциональное насилие со стороны невидимого духа. Я уверен, начальник будет в восторге от этого рапорта.

— А твой рапорт будет состоять из одной фразы: «Ничего не произошло, причина не установлена», — парировала Варя, и в её голосе прозвучала не злость, а горькая уверенность. — И это будет ложь. Потому что что‑то произойдёт. И скоро.

Они замолчали. Напряжение между ними висело в воздухе, почти осязаемое, как морозный пар от дыхания. Артём ненавидел эту неопределённость. Он привык действовать: искать, вычислять, нейтрализовывать. А здесь приходилось просто ждать, полагаясь на «ощущения» напарницы, которые он всерьёз не принимал. Но где‑то глубоко внутри он понимал: её слова не так уж безумны.

Внезапно прибор в его кармане издал тихий, но отчётливый писк. Артём насторожился, вытащил его, прикрыв ладонью от посторонних глаз. Стрелка датчика фонового потенциала дрогнула и поползла вверх. Незначительно, но это был первый сдвиг за весь вечер.

— Есть движение, — тихо сказал он в микрофон, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Слабый всплеск в секторе «Альфа» (они условно разделили площадь на сектора). Возле южной стороны ёлки.

Варя не ответила. Она застыла, уставившись в одну точку. Артём проследил за её взглядом.

На ёлке, почти у самого основания, среди белых и золотых гирлянд, вспыхнул одинокий огонёк. Красный. Не мигающий. Густой, как капля крови, тёмно‑алый свет. Он не мерцал, не играл — он просто был, словно отметина, поставленная невидимой рукой.

— Вот он, — едва слышно прошептала Варя. Её голос дрогнул, но не от страха, а от горького осознания. — Выбор сделан.

Артём забыл про скепсис. Его пальцы инстинктивно сжали прибор, холодный металл которого вдруг показался ему жалким, бесполезным. Холодный, рациональный ужас накрыл его с головой. Она была права. Это была не случайность. Это была система. И она только что дала о себе знать.

— Вижу цель? — резко спросил он, его глаза забегали по толпе у южной стороны, выискивая того, кто остановился, кто смотрит на этот красный огонь с тем же пустым, заворожённым взглядом.

— Не вижу, — голос Вари был напряжённым. — Но он здесь. Он уже идёт. Мы опоздали на первую часть спектакля. Теперь можем наблюдать только финал.

Их противостояние в этот момент перестало быть идеологическим. Оно стало просто разницей в методах. Он был готов броситься в толпу, искать, предотвратить. Она знала, что уже нельзя. Они оба — циник и эмпат — оказались одинаково бессильны перед холодной логикой разворачивающейся аномалии. И это общее бессилие было, пожалуй, первым шагом к чему‑то, что ещё нельзя было назвать доверием, но что уже не было чистой ненавистью.

Глава 8: Жертва №2

Толпа на площади была живой, подвижной рекой, но она плыла сквозь неё, как неподвижный камень. Женщина лет сорока пяти в идеально сидящем кашемировом пальто песочного цвета, с дорогой кожаной сумкой через плечо. Её каре, уложенное с парикмахерской точностью, не шелохнулось на ветру. Лицо — ухоженное, со следами былой красоты, теперь затянутой плёнкой холодной решимости и усталости от власти. Она не смотрела по сторонам, не замечала детей, толкавшихся рядом, не видела нарядных витрин. Её взгляд, пустой и сфокусированный одновременно, был прикован к одному месту — к тому самому красному огоньку у подножия гигантской ели.