Босс особого назначения, или Близнецы под ёлочку

Тот, что посерьёзнее, складывает руки на груди, бессознательно копируя мой жест с совещаний, где я выслушиваю неубедительные отчёты. Его цепкий взгляд оказывается точной копией моего, и изучает он меня не как волшебника, а как подрядчика, с треском провалившего проект. Сквозь его детские черты вдруг проступает не только моё отражение, но и призрак её серьёзности из прошлого — той самой Леры, что шесть лет назад умоляла меня определиться, кто мы друг для друга. А я ведь определился за обоих, рассчитав наш разрыв как сложную сделку с единственно верным решением. В своей холодной, безупречной правоте я оказался конченым идиотом.

— Мы провели наблюдение, — заявляет моя мини-копия с деловитостью, которая в шестилетнем ребёнке выглядит абсурдно и пугающе. — Ваша эффективность вызывает вопросы. Вас ударило током. Собака украла у вас валенок. Вы не очень похожи на всемогущего зимнего духа.

Давлюсь горячим какао, ведь слово «эффективность», мой личный критерий успеха, только что прозвучало из уст моего сына как унизительный приговор. В груди вспыхивает извращённая гордость, которую мгновенно гасит ледяной ужас при мысли о том, что он даже говорит как я.

— Бывают… производственные накладки, — хриплю, ощущая себя полным профаном.

— Накладки нужно минимизировать, — парирует Миша, не моргнув. — У нас к вам деловое предложение. Вернее, запрос на исполнение ключевого желания.

Молчу, парализованный этим мини-переговорщиком.

— Сделайте так, чтобы мама больше не плакала по ночам, — произносит он тихо.

Каждое его слово тонет в оглушительной пустоте, вытеснившей из палатки все звуки. Воздуха не хватает от одной только мысли, что все эти годы Лера плакала по ночам. Днём она меня ненавидела, а по ночам в одиночестве лила слёзы.

Одно представление её заплаканного взгляда мгновенно обесценивает всё, чего я достиг, обращая в пыль мои миллионы и башни из стекла и стали. Осознание того, что я причина её слёз, превращает меня в абсолютного банкрота, ведь впервые в жизни нет готового решения и суммы, способной всё исправить. Есть лишь тупая, всепоглощающая вина, впившаяся в грудь холодными зубьями.

Из оцепенения меня вырывает второй мальчик, Гриша. В его глазах оживает точная копия Лериного взгляда из прошлого, того самого, что я помню тёплым и смеющимся, ещё не омрачённым моим предательством.

— Ещё мы хотим настоящего снеговика! — встревает он, и в его голосе звенит надежда. — С носом-морковкой! И с ведром на голове! Мама говорит, папа бы точно смог слепить самого лучшего.

«Папа бы точно смог».

Слова мальчика бьют не менее сокрушительно, целясь прямо в остатки моего эго. Я не в силах остановить слёзы женщины, которую сломал, и не могу вернуть шесть лет, украденных у этих мальчишек. Но уж с лепкой снеговика, простой физической задачей по соединению трёх снежных шаров разного диаметра, я точно обязан справиться.

Сама мысль о снеговике, при всей её иррациональности и глупости, становится спасательным кругом. Не сумев исправить главное, я могу сделать хотя бы это. Здесь и сейчас. Доказать не им, а себе, что я не совсем безнадёжен в этом новом, страшном мире, где логика бессильна.

— Смогу, — отрезаю резче, чем следовало бы. — Показывайте, где ваш снег.

Мальчишки уводят меня за палатку на поляну, где снег лежит нетронутым, девственным полотном. Послушно иду за ними, осознавая, что мне предстоит слепить снеговика, имея в распоряжении только этот самый снег, собственные руки и стремительно тающие остатки гордости.

Решительно наклоняюсь и начинаю катать ком. Снег липкий, варежки промокают мгновенно. Пытаюсь придать ему идеальную форму, но он получается кривобоким, рыхлым.

— Больше! Его надо катать, чтобы он стал больше! — командует Гриша.

С нажимом толкаю ком вперёд. Он растёт, но становится неуправляемым. Теряю равновесие, нога в мокром валенке едет в сторону. Следующее мгновение я, как неопытный борец сумо, неуклюже заваливаюсь вперёд, пытаясь обнять свой уродливый снежный шар.

Мир летит кувырком, и в следующую секунду я уже плашмя лежу в сугробе, а ледяная снежная крошка набивается в рот и нос, лишая ориентации. Над белой поверхностью комично возвышается лишь моя задница в красных бархатных штанах, превращая случившееся в полное и абсолютное фиаско. Хорошо, хоть поддел их под кафтан.

Я жду унизительного молчания. Или, хуже, жалости.

Вместо этого тишину прорезает заливистый детский смех. Сначала один голос, а следом за ним тут же вплетается второй. Они хохочут так искренне и неудержимо, будто стали свидетелями самого уморительного представления в своей жизни, и в их веселье нет ни капли злой насмешки, а лишь чистая радость, вызванная моим оглушительным позором.

Какая-то заиндевевшая мышца внутри меня дёргается. Я лежу в сугробе и впервые за долгие годы не чувствую ни ярости, ни унижения.

Влажное и шершавое прикосновение к щеке заставляет меня резко дёрнуться. Прямо надо мной, тяжело отдуваясь, нависает Буран, и его разноцветные глаза мгновение изучают моё лицо, прежде чем огромный пёс с довольным пыхтением принимается вылизывать его снова.

Выбираюсь из сугроба, отряхиваясь. Весь в снегу, с прилипшими к волосам листьями, я смотрю на двух хохочущих мальчишек и одну довольную собаку. Моих мальчишек. Мою, кажется, собаку.

Миша, отсмеявшись, вытирает слёзы и выносит свой окончательный вердикт, разглядывая меня с совершенно новым выражением.

— Нет, на Деда Мороза ты точно не похож, — говорит он серьёзно. — Но зато ты очень смешной.

В этом простом вердикте я слышу не оскорбление, а… принятие. Я не волшебник. Не всемогущий дух. Я даже не строитель снеговиков. Я просто смешной дядя в дурацком костюме. Отчего-то прямо сейчас этого кажется достаточно.