Ходячая сквозь миры 2. На разломах судьбы

Глава 5. Влюбленный дурак

Эти слова были не просто благодарностью за доверие. Это было признание. Признание того, что наша связь, этот странный, прочный и ужасающий альянс, переросла необходимость в физических ограничителях. Что он больше не мог (или не хотел) удерживать меня на привязи, потому что сама привязь изменилась. Она стала не цепью, а нитью. И он рисковал, отпуская её длину.

Он уставился на меня. Просто уставился. Его золотые глаза расширились, в них промелькнуло что-то стремительное и неуловимое — шок, изумление, а потом… глубокая, всепоглощающая серьёзность. Он понял. Понял весь вес сказанного мной. Понял, что я не просто приняла его решение, а разделила его суть.

— Эмма… — произнёс он моё имя, и оно прозвучало у него на устах не как привычное владение или насмешка, а как нечто хрупкое и значимое. Как клятва, произнесённая впервые.

Он не стал ничего добавлять. Не стал комментировать мою благодарность или подтверждать свою правоту. Он просто развернул свою ладонь и переплел пальцы с моими. Его хватка была крепкой, но не сковывающей. Это было рукопожатие союзников. Скрепление новой, устной договорённости, которая была страшнее и прочнее любого магического контракта.

— Тогда пошли, — сказал он уже обычным, слегка хрипловатым тоном, но в его глазах всё ещё горел тот странный, тёплый огонь. — Покажу тебе, где можно найти вход в мир, где идёт бесконечный золотой дождь из лепестков. Или в тот, где океаны состоят из расплавленного серебра. Или… — он усмехнулся, уже с привычной долей опасной игривости, — …в тот, где обитают существа, питающиеся исключительно страхом неудач. Для начала.

Решение созрело и вырвалось наружу прежде, чем успела оформиться в мысль. Не было расчёта, не было желания произвести эффект. Просто порыв — чистый, неудержимый, как пружина, сжатая всеми вчерашними страхами, сегодняшними признаниями и этим новым, головокружительным доверием.

Я оттолкнулась от пола и прыгнула. Не высоко, но достаточно, чтобы обвить его шею руками, а ногами — упереться ему в бёдра. Я вцепилась в него, как в единственную скалу посреди бушующего моря, прижавшись всем телом, уткнувшись лицом в его шею, в то место, где пульсировала жила.

— Эмма! — его восклицание было больше удивлённым, чем сердитым. Он инстинктивно подхватил меня под коленями, чтобы я не соскользнула, его свободная рука обвила мою спину, прижимая ещё ближе. Он стоял, застыв на секунду, потрясённый этой внезапной атакой нежности и… зависимости.

Потом его тело дрогнуло. Сначала от напряжения, а потом — от тихого, сдавленного смеха, который вырвался у него из груди.
— Что это? Внезапная атака? — пробормотал он мне в волосы, но его руки не отпускали, наоборот, сжали крепче.
— Спасибо, — снова выдохнула я ему в кожу, уже не в силах выговорить ничего более сложного. В этом слове и прыжке было всё: за доверие, за риск, за то, что он видел во мне больше, чем видел кто-либо, даже я сама.

Он замолчал. Просто стоял, держа меня на руках, как что-то драгоценное и хрупкое, пока его смех не стих, сменившись глубокой, спокойной тишиной. Он повернул голову и губами коснулся моей височной кости. Не поцелуй. Просто прикосновение. Точка контакта.
— Дурочка, — прошептал он, но в этом слове не было оскорбления. Была та самая, невозможная, демоническая нежность. — Как же мы теперь до тренировочного зала доберёмся? В таком виде?

Я лишь сильнее вцепилась в него, давая понять, что не слезу. Что сейчас мне нужно именно это — быть как можно ближе, чувствовать его силу, его тепло, его дыхание. После вчерашней пустоты и страха, после сегодняшних тяжёлых решений — это было лекарство.

Он вздохнул с преувеличенной скорбью, но сделал шаг. Потом ещё один. И понёс меня. Не на руках, как ношу, а просто нёс, позволяя мне висеть на нём, как капризному ребёнку. Его шаги были уверенными, а его присутствие — самым надёжным якорем в мире, даже если все остальные якоря были сняты. Мы двигались по коридору, и, наверное, выглядели нелепо: грозный архидемон с растрёпанной женой, вцепившейся в него как обезьянка. Но в этой нелепости была наша, странная и настоящая правда.

Мой смешок, тихий и счастливый, прозвучал прямо у него в ухе. Он почувствовал, как моё тело содрогнулось от смеха, и его шаг на мгновение споткнулся.

Он остановился посреди коридора, всё ещё держа меня. Потом медленно, очень медленно опустил меня на ноги, но не отпустил — его руки остались на моей талии, а мои — на его плечах. Мы стояли так, лицом к лицу, в полумраке перехода. Он смотрел на меня. В его глазах, обычно таких острых и расчётливых, сейчас была каша из эмоций: остаточное изумление, лёгкая растерянность и что-то глубокое, тёплое, что пробивалось сквозь все его демонические защиты.

— Ты точно изменилась, Эмма, — произнёс он тихо, почти на грани шёпота. Его голос был хриплым, лишённым привычной бархатистой убедительности. — И я не понимаю… как. Почему. После всего… после вчерашнего… — он запнулся, не в силах подобрать слова для парадокса, которым я для него стала.

Он провёл большим пальцем по моей щеке и этот жест был бессознательно нежным.
— Но мне… — он снова остановился, его золотые глаза искали что-то в моих. — Мне приятно.

Он выдохнул это слово, будто признаваясь в чём-то постыдном и прекрасном одновременно. «Приятно». Не «удобно», не «выгодно», не «занимательно». Приятно. Простая, человеческая эмоция, которую он, архидемон Повелитель Отчаяния, сейчас испытывал от моей спонтанной, дурацкой, необъяснимой вспышки радости и доверия.

Он не понимал этого изменения во мне. Не понимал, как страх и ужас могли трансформироваться в эту способность прыгнуть ему на шею и захихикать. Но он принимал это. Более того — он находил в этом… удовольствие. И это, возможно, было самым большим чудом из всех.

Я улыбнулась ему, широко и глупо, чувствуя, как что-то огромное и светлое распирает грудь.
— Мне тоже, — прошептала я в ответ. — Приятно. Что ты… вот такой.

Он фыркнул, и на его губах появилась та самая, редкая, настоящая улыбка, которая доходила до глаз.
— «Вот такой»? С тобой на руках посреди коридора, как какой-то влюблённый дурак? Да, определённо, приятно, — пошутил он, и сам же замер.

Словно слова, слетевшие с его языка на волне этой нежной, непривычной откровенности, вдруг обрели вес и смысл. Улыбка застыла, а затем медленно сползла с его лица. Его глаза, только что тёплые и смеющиеся, стали остекленевшими. Он напрягся всем телом, его пальцы непроизвольно сжались, почти до боли.

«Влюблённый дурак».

Для него, архидемона, существа, чья природа строилась на власти, контроле, расчёте и страсти, которая была ближе к одержимости или болезни, это слово было… чужим. Запретным. Опасным. Оно описывало состояние слабости, глупости, уязвимости, которое он презирал в других и никогда не допускал в себе.

И он только что примерил его на себя. В шутку. Но шутка вдруг обернулась зеркалом, в котором он увидел не просто себя, несущего жену. Он увидел именно это — влюблённого дурака, потерявшего голову от простых эмоций. И этот образ, этот ярлык, вонзился в него, как нож.

Он отшатнулся от меня, разжав пальцы. Его лицо стало маской, но под ней бушевала настоящая буря — паника, отрицание, ярость на самого себя.
— Я… — он начал и замолчал, сглотнув. Его взгляд метнулся по сторонам, будто ища врага, но враг был внутри. — Это была просто… фигура речи. Глупая шутка.

Он произнёс это резко, почти грубо, отряхиваясь от налипшего на него ощущения, как от чего-то грязного. Но в его глазах читалась не ложь, а настоящий, животный страх. Страх перед тем, что эта «глупая шутка» может оказаться правдой.

Я замерла, увидев эту мгновенную трансформацию — от мягкой улыбки до ледяной маски панического отторжения. Я поняла. Поняла, как работает его разум. Если в нём действительно зародилось это — то, что он с презрением назвал «влюблённым дураком», — он не станет это лелеять. Он начнёт ломать. Ломать в себе. А ломая в себе, он неизбежно начнёт ломать и то, что вызвало это чувство. То есть — меня. Не физически, нет. Но холодом, отстранённостью, жестокостью — всем арсеналом, которым он отгораживался от любой слабости.

Мысль пронзила меня острее любого лезвия Абаддона. Я не могла этого допустить. Не тогда, когда между нами только-только установилось это хрупкое, чудесное равновесие доверия и… «приятно».

Инстинкт самосохранения сработал быстрее сознания. Я сделала шаг назад. Его взгляд, остекленевший и невидящий, даже не последовал за мной. Ещё шаг. Потом я развернулась и побежала.

Не от страха перед ним. От страха за то, что он может разрушить в нас обоих. Я побежала по коридору, шлёпая босыми ногами по холодному камню, шёлк халата развевался за мной. Я не оглядывалась. Я просто мчалась в нашу спальню, как в единственное убежище, где, может быть, ещё можно было спрятаться от этого открывшегося ему и испугавшего его до смерти прозрения.

Я влетела в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Что теперь? Ждать, когда он придёт, уже другим — холодным, расчётливым, готовым выжечь эту «слабость» калёным железом? Или… или я могла сделать что-то первая. Но что?

Я стояла, прижавшись к двери, слушая тишину коридора и гул собственной крови в ушах, понимая, что только что сама спровоцировала кризис, от которого теперь зависело всё. Всё наше хрупкое, невозможное «приятно».

Глава 6. Моя сложность

Мысль металась, как пойманная птица. Открыть портал? Да, я могла. Но куда? В человеческий мир? Он найдёт. В любом из его владений — тем более. И тогда его ярость от моего бегства смешается с ужасом перед собственным прозрением, и всё станет только хуже. Намного хуже.

И тогда в голове, отчаянно ищущей хоть какого-то безопасного существа, всплыл образ. Огромный, трёхглавый, с горящими как угли глазами… и с абсолютной, собачьей преданностью не мне, а ему. Цербер. Страж порталов. Существо, чья лояльность была вне сомнений, но чья природа была проще. Он не станет анализировать, не станет осуждать. Он просто… будет там.

Я сжала кулон, мысленно вырвав образ пса из памяти — из тех редких раз, когда Самаэль водил меня в самые нижние залы, чтобы показать «основу безопасности». Пространство передо мной дрогнуло и разорвалось, открыв вид на огромную, тёмную пещеру с цепями, вмурованными в камень. И посреди неё, подняв все три головы от лап, сидел он.

Я, не раздумывая, шагнула в портал и бросилась к нему, обвив руками мощную шею под средней головой. Грубая шерсть пахла камнем, дымом и чем-то древним. Цербер зарычал от неожиданности — низкий, не угрожающий, а скорее удивлённый гул, от которого задрожал пол. Его головы повернулись, горячие носы тыкались в мои плечи, волосы, обнюхивая.

— Тише, тише, — прошептала я, прижимаясь к нему, чувствуя, как слёзы наконец подступают к глазам. — Я просто… я просто побоялась.

Я боялась не его. Я боялась того, что теперь Самаэль решит сломать. Всё. И себя. И меня в том числе. Тот взгляд, полный панического отторжения, был для меня приговором. Приговором нашему хрупкому миру. Я не хотела его видеть снова. Не хотела быть свидетельницей того, как он будет его приводить в исполнение.

За моей спиной воздух снова заколебался. Он нашёл. Быстро. Слишком быстро. Я не оборачивалась. Я вжалась в Цербера, чувствуя, как открывается второй портал — уже не мой. Он шёл по моему следу.

Я оттолкнулась от пса и, не глядя на тот, только что открывшийся проём, снова сконцентрировалась. На сей раз — на знакомом образе нашей гостиной, с камином и ковром. Я рванула пространство к себе и прыгнула в него, едва оно сформировалось.

Я выпала на пол в гостиной, спотыкаясь о край ковра. И тут же, почти в тот же миг, с влажным хлопком открылся портал прямо посреди комнаты. Из него, с лицом, искажённым не гневом, а какой-то лихорадочной, хищной решимостью, шагнул он.

Самаэль. Он не кричал. Не рычал. Он просто вошёл, его взгляд, острый как бритва, тут же нашел меня на полу. И пошёл. Медленно, неотвратимо, словно хищник, загнавший добычу в угол. В его глазах не было той паники, что была в коридоре. Теперь там горел холодный, методичный огонь того, кто принял решение и теперь будет его исполнять. До конца.

Слёзы, которые я сдерживала у Цербера, теперь хлынули потоком. Они катились по щекам горячими, солёными ручьями, капали на халат и на ковёр подо мной. Я не пыталась их смахнуть. Всё внутри сжалось в один ледяной комок отчаяния. Нам конец. Мне конец. Это был не просто страх. Это было знание. Я видела этот взгляд. Это был взгляд архитектора, пришедшего сносить здание. Наше здание. Хрупкое, только что построенное из доверия, «приятно» и немых обещаний.

Я повернулась к нему, сидя на полу, не пытаясь встать. Что было толку? Он был здесь. И в его глазах уже был вынесен приговор.

Он увидел мои слёзы.

И замер. Его неотвратимое, хищное шествие споткнулось о этот тихий, отчаянный поток. Холодный огонь в его глазах дрогнул, затрепетал, как пламя на сквозняке. Что-то в его напряжённой позе сломалось. Складка между бровей не разгладилась, но стала другой — не от гнева, а от боли.

— Эмма… — вырвалось у него. Одно слово. И оно прозвучало не как угроза, не как начало расправы. Оно прозвучало… сломанно. Как стон. Как признание поражения в битве, которую он сам себе объявил.

Он не продолжил. Он просто стоял и смотрел на меня, на моё заплаканное лицо, и его собственная маска треснула окончательно. Вместо архитектора сноса передо мной был просто… человек. Демон. Существо, которое только что осознало, что снос этого здания убьёт не только его, но и того, кто внутри. И что этот «кто-то» плачет. Плачет от страха перед ним.

Он сделал шаг. Не вперёд, а как бы в сторону, к камину, опёрся рукой о мантиль, опустив голову. Его спина была напряжена, плечи подняты.
— Чёрт… — прошептал он в камин, и в его голосе была такая горечь, такая ярость на самого себя, что у меня перехватило дыхание. — Эмма, я не… я не собираюсь…

Он не смог договорить. Он снова посмотрел на меня, и в его глазах уже не было ни паники, ни холодной решимости. Была только мучительная, неподдельная растерянность и что-то очень похожее на отчаяние.
— Эти слёзы… — он сглотнул. — Они из-за меня?...

Он оттолкнулся от камина и медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, опустился на колени передо мной, на ковёр. Он не приближался, не пытался коснуться. Он просто сидел на коленях, смотря на меня снизу вверх, и в этой позе было что-то невероятно уязвимое.

— Я испугался, — признался он тихо, и это прозвучало как самое страшное признание из всех возможных. — Не слова. Не угрозы. Себя. Того… что ты можешь сделать со мной. И я подумал, что если сломаю это первым… то будет проще. Будет… безопасно. Для нас обоих. — Он горько усмехнулся. — Какой же я дурак. Потому что вижу твои слёзы и понимаю… что сломать это — всё равно что сломать тебя. А этого… этого я не могу. Даже если буду бояться этого до конца своих дней.

— Самаэль, — перебила я его, голос всё ещё дрожал, но в нём появилась твёрдость. Я смотрела на него, сидящего на коленях, на этого могущественного, сломленного демона.

Он поднял на меня взгляд, изумлённый. Но прежде чем я успела продолжить, он сам заговорил. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, но в нём не было растерянности. Была новая, странная серьёзность.

— Никогда, — сказал он чётко, и его золотые глаза загорелись тем самым, знакомым, властным огнём, но теперь он был направлен не на меня, а на какую-то внутреннюю установку. — Никогда не плачь из-за меня.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моим влажным щекам, и он скривился, будто от боли.
— Мне… — он запнулся, ища слова, что для него было редкостью. — Мне не нравится. Когда ты плачешь. Из-за меня. — Он поднёс свою руку к собственной груди, к тому месту, где должно было биться его демоническое сердце, и резко, почти грубо, тыкнул себя пальцами. — Это отдаёт вот здесь. Неприятно. Словно что-то ржавое и острое вонзается и скребёт изнутри.

Он говорил не о душевной боли. Он описывал физическое ощущение, отторжение, почти что аллергическую реакцию его сущности на причинённое мне страдание. Для него, привыкшего причинять боль как инструмент или даже как наслаждение, это — боль, которую он причинял мне и которая возвращалась к нему вот таким вот, непонятным, корчащим внутренности образом, — было чем-то новым и отвратительным.

— Я не знаю, что это, — признался он, всё ещё держа руку на груди, его лицо было сосредоточенным, будто он прислушивался к странным ощущениям в своём теле. — Но я знаю, что не хочу этого чувствовать снова. Поэтому, Эмма… — его взгляд снова стал пристальным, но теперь это был взгляд не хищника, а того, кто заключает самый важный в своей жизни договор. — Не плачь. Из-за меня. Лучше ударь. Прокляни. Укуси. Но эти слёзы… они делают со мной что-то неправильное. И я не хочу, чтобы со мной происходило что-то неправильное из-за тебя.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на коже влажные полосы. Его слова, странные и жёсткие, тем не менее, действовали. Они давали форму тому хаосу, что был внутри. Он не просил не чувствовать. Он просил не показывать это таким образом. Это я могла понять. Это я могла принять.

— Я испугалась… — прошептала я, глядя на свои колени, сжатые в комок шёлка халата.

Он замер, его рука всё ещё лежала на груди.
— Меня? — спросил он, и в его голосе снова, несмотря на всё, прозвучала тень привычной, холодной уверенности. Как будто страх перед ним был единственной логичной реакцией.

Я покачала головой.
— Нет. — Я подняла на него взгляд. — Того, что ты можешь сделать.

Его брови поползли вверх.
— С тобой?

— Нет, — снова сказала я, и на этот раз голос стал твёрже. Я обняла свои колени. — С нами.

Эти два слова повисли в воздухе густыми, значимыми. Они были важнее любых других. Я испугалась не его ярости, направленной вовне. Не его холодности. Я испугалась той внутренней, саморазрушительной ярости, что я увидела в его глазах в коридоре. Я испугалась, что он, чтобы защититься от непонятного чувства, начнёт ломать самое хрупкое и ценное, что между нами возникло. Наше «приятно». Наше доверие. Нашу странную, новообретённую связь, которая была сильнее якорей.

— Я испугалась, что ты, чтобы не быть «влюблённым дураком», решишь, что проще вообще ничего не чувствовать, — выдохнула я. — Или чувствовать только то, что привык. Гнев. Власть. Боль, которую причиняешь другим. И что тогда… «мы» кончимся, не успев начаться. А я… я только начала привыкать к этому «мы».

Он слушал, не двигаясь. Его рука медленно опустилась с груди на колено. Он смотрел на меня, и в его глазах шла сложная работа. Он слышал не обвинение. Он слышал диагноз. И прогноз. Тот самый, который, вероятно, уже начал выстраивать у себя в голове, прежде чем я убежала.

— «Мы», — повторил он тихо, как будто пробуя это слово на вкус. Для него, всегда бывшего одиноким вершителем своей судьбы, это было так же ново и странно, как и «влюблённый дурак». — Ты боишься, что я разрушу… «нас».

Он не спрашивал. Он констатировал. И в этой констатации уже не было паники. Было тяжёлое, усталое понимание.
— Возможно, ты права, — признался он, и это было страшнее любой бравады. — У меня нет… опыта в сохранении таких вещей. Только в уничтожении или обладании. А это… — он махнул рукой между нами, — …не укладывается ни в одну из этих категорий.

— Я могу уйти… — слова вырвались тихим, но чётким шёпотом, прежде чем я успела их обдумать. Я смотрела на его колени, на узор ковра, куда угодно, только не на него. — Тебе так будет проще. Возможно.

Я сказала это не как угрозу и не как шантаж. Это была логическая цепочка отчаяния. Если «мы» — это источник его внутреннего конфликта, его боли, его страха перед самим собой… тогда устранение «меня» должно было решить проблему. Я предлагала ему лёгкий выход. Тот самый, на который он, как прагматичный архидемон, должен был бы согласиться. Отправить проблемный актив подальше, чтобы восстановить внутреннее равновесие.

Но даже произнеся это, я чувствовала, как что-то внутри рвётся с мучительным, тихим треском. Уйти? От него? После всего? После сада, после Пучины, после его «приятно» и его руки, держащей мою в воде? Это казалось немыслимым. Но я говорила это, потому что в тот момент это казалось единственным… благородным? Или просто наименее разрушительным?.. поступком.

Я ждала. Ждала его холодного, расчётливого «Да». Ждала, что он поднимет голову, и в его глазах будет облегчение. Ждала, что этот кошмар непонимания и страха наконец разрешится простым, чудовищно болезненным, но понятным способом. Тишина после моих слов была густой, как смола. Я ждала рационального, холодного решения. Логического вывода повелителя, который устраняет помеху.

Вместо этого он засмеялся.

Коротко, хрипло, почти болезненно. Звук был лишён веселья. В нём была горечь, усталость и что-то вроде… изумления перед моей глупостью.

— Уйти? — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, бархатисто-опасную мягкость, которую я так хорошо знала. Но теперь в ней не было игры. Была стальная, неоспоримая уверенность. — Чтобы мне было проще? О, Эмма. Ты до сих пор так мало понимаешь.

Он поднялся с колен. Не резко. Медленно, с той кошачьей грацией, что всегда таила в себе угрозу. Он сделал шаг ко мне, потом ещё один, пока не оказался прямо передо мной, всё ещё сидящей на полу. Он не наклонился. Просто смотрел сверху вниз, и его тень накрыла меня целиком.

— Ты думаешь, что если ты уйдёшь, эта… штука здесь, — он снова ткнул себя в грудь, — перестанет скрежетать? Что я снова стану тем, кем был? Холодным, спокойным, удобным?

Он покачал головой, и его белые волосы упали на лоб.
— Нет. Ты уже здесь. Вписана. Как та самая Пучина, которую ты открыла — дыра в реальности. Только эта дыра — во мне. И если ты уйдёшь, она не закроется. Она останется. Пустой. И будет скрежетать ещё громче. Потому что будет напоминать о том, что было, и чего больше нет.

Он опустился передо мной на одно колено, чтобы быть на одном уровне. Его золотые глаза горели в полумраке гостиной.
— «Проще» было бы никогда не видеть тебя. «Проще» было бы отдать тебя Абаддону. «Проще» было бы сломать тебя в первую же ночь и выбросить душу, как мусор. Но ничего из этого не произошло. Потому что с самого начала, с того момента, как я впервые увидел этот дерзкий огонь в твоих глазах, несмотря на весь твой страх… стало сложнее. И я… — он запнулся, снова ища слова. — Я выбрал эту сложность. Каждый раз. Даже когда не понимал, что выбираю. Даже когда боялся её, как сегодня.

Он протянул руку и большим пальцем, грубовато, но без силы, стёр последние следы слёз с моей щеки.
— Так что забудь об «уходе». Ты никуда не денешься. Потому что… — он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моих губ, а его слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, в котором, однако, не было тяжести. Была странная, тёплая, неизбежная правда. — Ты моя, Эмма. Всегда. Особенно сейчас. Особенно когда ты пугаешь меня до чёртиков, плачешь из-за меня и предлагаешь такие идиотские решения. Особенно тогда.

— Самаэль.. — выдохнула я его имя, не в силах вымолвить больше. В его словах, в этой тирании, скрывалось столько боли, признания и… любви... Нет, пожалуй это слово слабо, что бы описаь то, что он пытался передать словми: что-то более сильное, более демоническое и более настоящее.

Он не дал мне договорить, не дал осмыслить. Его губы врезались в мои, пресекая любые вопросы, любые сомнения. Это был не нежный поцелуй. Это была печать. Властная, жадная, утверждающая. В нём была вся его ярость на самого себя, весь страх перед этой «сложностью», и вся его непоколебимая решимость никогда, никогда её не отпускать.

Он оторвался, его дыхание было горячим и неровным. Его золотые глаза, пылавшие в сантиметре от моих, не оставляли места для дискуссии.

— Моя, — прошипел он, и в этом одном слове был весь закон его мира. — И точка.

Он встал, подняв меня за собой одной рукой не как принцессу — как добычу, которую он только что отвоевал у собственных демонов и у всего мироздания. И в этом жесте было обладание в его самой чистой, самой честной форме.