Полная версия
— Вы тот самый доктор?
— Доктор может и я, а вот кто вы? И почему вламываетесь ко мне в кабинет как к себе домой?
Уже не первый такой. Особенно вначале, когда я только открыл лечебницу, желающих отобрать ее было масса. И тех, кто считает, что сила и деньги решают все.
На такой случай у меня всегда в верхнем ящике стола припасены шприцы с быстродействующим успокоительным. Как раз таким я вооружился сейчас, держа ладонь в кармане халата, где всегда лежал подготовленный шприц с откинутой защитой.
Громила не слушал, а просто подошел и схватил меня за грудки.
— Идешь со мной…
Я, не раздумывая, оказавшись на таком близком расстоянии, вколол ему лекарство прямо в бок. Он ахнул больше от удивления, чем от боли, и отшатнулся, его хватка ослабла.
В этот момент как раз и подоспел охранник Кунт. Он ловко подхватил бугая, который уже начал оседать на ногах, взгляд его стал стеклянным.
— Куда его? — глухо спросил Кунт.
— Усади здесь, в кресле, — кивнул на массивное кресло для пациентов у стены. У меня было еще полчаса до процедуры. Оставлять угрозу без выяснения причин было нельзя. Нужно выяснить за чем он все же пожаловал. Кто за ним стоит? Не хватало только, чтобы он или его дружки вломились и мешали лечению и наводили беспорядок в лечебнице.
***
Как уже многие догадались, про Дашу будет своя история. Одно скажу - она жива и ее занесло к драконам))) К одному очень властному и вредному конкретно))) Старт будет в конце февраля.
Как Александр обживался вначале тоже будет, но решила сделать это воспоминаниями, чтобы вы не заскучали)))
Заглядывайте в тг, буду проводить розыгрыш))
MargoAbramovaAvtor
3.2
— Что ты мне вколол? — проговорил он заплетающимся языком, тщетно пытаясь сжать обессилившие кулаки. Его единственный зрячий глаз сфокусировался на мне с мутной злобой, — Верни как было, иначе пожалеешь, — перешел он к угрозам, но даже они звучали вяло, утопая в наступающем тумане.
Я вздохнул, убирая пустой шприц.
— Я сейчас вколю вторую дозу транквилизатора, и это вы пожалеете, что вломились сюда, — сказал спокойно, почти бесстрастно, — Вместо угроз, лучше перейти к сути проблемы. Зачем вам врач? Вы врываетесь не в кабак, а в лечебницу. Значит, кто-то болен или ранен. Говорите. Пока у вас есть на это силы.
Громила закачал головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.
— До нас дошли слухи, — начал он с трудом, — что здесь чудотворец живет, что лечит руками и ставит на ноги немощных. Говорят, хромого Кузьмича, которого десять лет на палке волокло, на ноги поставил. И что глаза слепым возвращаешь.
Я мысленно отметил, что слухи, как всегда, приукрасили реальность. Хромого Кузьмича я лечил от тяжелого артрита долгими месяцами физиотерапии и противовоспалительными, а не одним прикосновением.
— Не руками, но допустим, — сухо согласился, — И до кого это «до нас»? — нужно было выяснить, кто его прислал. От этого зависела моя дальнейшая тактика.
— Через неделю, — продолжил бугай, делая паузу, чтобы перевести дух, — Прибудет нурджан. А невеста не ходит.
Я нахмурился.
— Паралич?
— Что? — посмотрел на меня непонимающе.
— Обездвижены конечности или все тело? И что произошло? — переформулировал вопрос проще, отбрасывая медицинские термины, — Как давно? После чего? Упала? Заболела? Ударили?
Громила мрачно хмыкнул, и в его голосе прозвучало нечто вроде суеверного страха.
— Кара ее настигла. От нурджана сбежать хотела.
Только дикарей мне не хватало. Внутренне я закипел. Всегда злят, что прикрываются религией и предрассудками там, где нужна диагностика. Это только их мышление, их ограниченная картина мира, а любая разумная высшая сила, будь то бог, дух или закон мироздания, не может желать, чтобы из-за пола или веры человеку отказали в помощи, в лечении, в шансе на жизнь. Но для некоторых лучше умереть «правильно», чем выздороветь «непонятно как».
Я не был атеистом. Никогда. Особенно не после произошедшего со мной. Не после того сна…
Было сложно принять и не порвать «отношения» с богами после всего, но я старался придерживаться своеобразного нейтралитета. Мое попадание заставило взглянуть на жизнь под другим углом. Это событие не укладывалось ни в одну научную парадигму, известную мне. Оно требовало либо признания собственного безумия, либо допущения существования чего-то, что находится за гранью понимания. Я выбрал второе, но без восторга и покорности. Это было холодное, практическое признание: существуют правила игры, которых я не знаю.
Всё, что казалось незыблемым — законы физики, причинно-следственные связи, сама логика мироздания — оказалось шатким, подверженным каким-то иным, неведомым влияниям. Сначала болезнь Олеси. Вначале я считал это просто генетикой, предпосылками организма, слабыми местами, статистической случайностью. Искал физические причины и физические же решения.
Но потом… когда медицина опустила руки, а я упёрся лбом в стену невозможного… я готов был поверить в вышние силы, в злой рок, в карму, во что угодно. Отчаяние ищет виноватых там, где разум их не находит. Я ругался, спрашивал «зачем?» и «за что?», глядя в пустой потолок больничной палаты. Конечно, никто мне не отвечал… Только эхо моего собственного голоса в пустоте. Я молился… Просто вкладывая в пространство всю свою ярость, боль и мольбу, как сигнал бедствия, посланный в никуда. Было ли это обращением к Богу или просто последним криком души — я до сих пор не знаю.
А потом поверил в свой аппарат, и вот где оказался…
Но сейчас не об этом…
«Нурджан»… Звучало восточно, торжественно. Похоже на титул. Я представил что-то вроде сватовства или официального обручения в одном из местных кланов, возможно, кочевых, где браки — это союзы между семьями, скреплённые сложными церемониями. Невеста, внезапно поражённая параличом накануне такого события… Это была катастрофа для её семьи. Позор, расторжение договора, возможно, кровная месть. Отсюда и паника, и грубые методы. Им нужен был не просто врач, а чудотворец, способный снять «позорную кару» до приезда жениха.
— Ладно, — сказал я, принимая решение. Оставлять проблему нерешённой было нельзя — они могут вернуться, и уже не в одиночку. Следующий визит мог обернуться поджогом, похищением кого-то из персонала или просто внезапным ударом ножа в спину в тёмном переулке. Неизвестно какое они придумают наказание за отказ. — Ты отойдёшь от действия сыворотки через пару часов. Твоя «невеста», где она?
Можно попробовать взглянуть на нее.
— Дома.
— Привозите. Я не покидаю стены лечебницы. У меня много пациентов, которые нуждаются в моей ежедневной помощи.
Он покачал головой, и даже в полубессознательном состоянии в его жесте читалось непоколебимое «нет».
— Невесте нельзя покидать дом до свадьбы. Табу. Её выход за пределы родовых земель до обряда — дурное предзнаменование.
— Ну вы решите хотите, чтобы я попытался помочь или ждите, что само пройдет, — мои слова прозвучали резко и цинично, но иного языка эти люди часто не понимали, — Вы пришли ко мне, потому нужно лечение. Я предлагаю решение. Но мои правила — часть лечения. Без них — никак.
Глаза громилы, затуманенные сывороткой, сверкнули тёмным огнём. Он собрал последние силы, чтобы произнести слова, в которых не было просьбы, а был лишь ультиматум самой судьбы:
— Нурджану нужна здоровая. Иначе позор семье.
ГЛАВА 4
АЛЕКСАНДР
Ну что-то подобное я и предполагал. Сложно строить свои правила, когда мир пропитан чужими традициями, уходящими корнями в глубь веков. Ты можешь быть хоть семи пядей во лбу, хоть пришельцем с продвинутой медициной, но если твои методы противоречат тому, во что здесь верят всей душой, тебя просто не станут слушать.
Нужно будет обязательно переговорить с их главным, что я не маг-чародей, а обычный доктор, пусть со своими своеобразными методами лечения. Если случай действительно тяжелый, то мне нечего им предложить.
«Не лезь в чужой монастырь со своим уставом». Эта поговорка звучала в голове с горькой иронией. Но как не лезть, если твой «устав» — это сама суть тебя, твоё знание, твоё единственное оружие в этом чужом мире? Я знал другую медицину и собирался развивать ее в этом мире.
Чего стоило собрать аппарат для микротоковой рефлексотерапии! Это была моя гордость, мой кропотливый шедевр, созданный буквально по крупицам.
Я использовал кристаллы, обладающие пьезоэлектрическим эффектом в этом мире, медные сплавы особой проводимости, найденные у странствующих торговцев, и эбонитовые рукояти, выточенные местным столяром по моим чертежам. Месяцы проб, ошибок, мелких ударов током и, наконец, момент, когда слабый, управляемый разряд точно стимулировал нервное окончание. И теперь это изобретение сталкивалось с диким законом «нельзя выносить невесту из дома».
Этот мир другой, в нем свои устои. Нет, конечно, людская натура одинакова в любом из миров. Я вижу это каждый день. Одинаков блеск в глазах матери, когда её ребёнок после долгой лихорадки наконец просит пить. Одинакова скорбь в опущенных плечах того, кто потерял близкого. Одинакова жадность в пальцах купца, взвешивающего товар, и та же самая трусливая жестокость в глазах наёмника, что ищет слабое место.
Страх, надежда, любовь, алчность, ревность, щедрость — это универсальный язык, не требующий перевода. Это тот самый корень, из которого растёт всё человеческое, в каком бы мире оно ни проросло.
Но все же некоторые правила могут влиять на человека. Они становятся внутренними тиранами, скелетом, на который нарастает плоть чувств и поступков. Любовь матери к дочери может обернуться молчаливым согласием на её страдание, потому что так велит обычай. Мужество может быть направлено не на спасение, а на охрану бесполезного ритуала.
Временами я очень часто скучаю по благам цивилизации, всему тому… Не по машинам или телевизору, а по невидимым нитям, связывающим мир воедино. По мгновенному доступу к любой информации, по свету, загорающемуся от щелчка выключателя, по уверенности, что «скорую» можно вызвать за три цифры, и она приедет.
Иногда кажется, что память подводит, и я совсем не помню ее лица. Это самое страшное. Страшнее любой физической опасности. Время стирает черты. Как же хочется взглянуть на нее еще раз. Но здесь у меня нет ни телефона с фото и видео, ни даже старого бумажного фотоальбома. Ничего.
Фантазия может искажать действительность. Ты и не заметишь, как она выместит ее, заполнив собой.
Я рисовал ее, чтобы не забыть.
Темное каре, которое она обожала. Стоило чуть отрасти — и она бежала к парикмахеру. Светло-карие глаза, почти зеленые, обрамленные густыми ресницами. Они меняли цвет в зависимости от настроения. Открытое лицо, прямой нос…
Но чего-то не хватало… Жизни. Искры. Того неуловимого света, который делал её ею, а не просто набором правильных черт.
Совсем недавно я встретил девушку. Александру Демси. Она напомнила мне ее.
Не внешностью, а по характеру. В ней была та же внутренняя тишина, из которой рождалась сила. Она не любила ругаться, не закатывала истерик. Спокойно, почти тихо, доносила свою точку зрения, но так, что переспорить её было невозможно. Казалась хрупкой, но внутри был стержень. И этот контраст был так знаком. И поэтому когда она сдалась, я не поверил… Ну не могла Олеся опустить руки…
И я не мог допустить, что Александра сдаться. Словно я второй раз проиграл…
Да, было много пациентов, но именно она запомнилась сильнее всех. Я лечил её с особым усердием.
Меня злил ее муж, со своими вечными проблемами. Я постоянно твердил, что девушке нужна поддержка, нельзя ее оставлять одну, иначе она может сломаться.
Сандра заступалась за него, твердила про обстоятельства.
Я знал, как могут быть жестоки обстоятельства, и тем сильнее горел желанием ей помочь.
Обстоятельства…
Когда ты находишься в другом мире, а не в другом городе… понимаешь истинный масштаб этого слова.
Прошло столько лет. И вот появляется эта девушка, разбередив старые раны в душе.
Я никогда не забывал…
Первые годы были самыми тяжелыми.
***
Если кто-то не знает, то Александра Демси - героиня книги "Прокаженная. Брак из жалости"
https://litnet.com/shrt/yTbW
4.2
Я не понимал языка. Первые дни, недели, месяцы — это был сплошной, оглушающий гул чужих звуков, лишённых смысла. Гортанные, шипящие, свистящие сочетания, которые моё ухо отказывалось различать. Общался жестами. Это все усложняло.
Каждая простая потребность превращалась в квест. Каждая попытка узнать, где я и что происходит, упиралась в стену непонимания. Но хуже всего было другое. Как можно вернуться назад, если даже поговорить нормально не можешь?
Ты не просто чужак. Ты немой и глухой в мире, где информация — ключ ко всему. Я был отрезан не только от дома, но и от самой возможности найти дорогу.
Хорошо, что мне всегда давалось изучение иностранных языков. Здесь это стало вопросом выживания. Я превратил себя в губку. Впитывал каждое слово, каждую интонацию. Сначала пассивно, как попугай, повторяя за торговцами на рынке названия товаров. Потом начал улавливать структуру, грамматические конструкции. Завёл грубый пергаментный блокнот и записывал звуки своими символами, выстраивая подобие словаря.
Но был период, что я сдался.
Я запил…
Алкоголь сжигал горло и отключал сознание. И это было именно то, что мне было нужно. Я пил для забвения. Чтобы на несколько часов перестать быть Александром Грачевым, застрявшим в аду. Чтобы не видеть во сне лицо Олеси.
Я опустился на самое дно отчаяния.
Мне нужно было домой… к Олесе.
«Просто будь рядом…» «Вы нужны своей жене…»
Я не был рядом. Я был здесь, в другом измерении, беспомощный и пьяный.
Я ее подвел.
Этот период длился несколько месяцев. Может, полгода. Время тогда текло смазанно и бессмысленно.
А потом закончилась зима. Пришла оттепель, и с гор хлынули грязные потоки, превратившие дороги в болото.
И однажды, придя в себя после очередного забытья в своей дырявой лачуге на окраине рыбацкой слободы, я услышал за дверью не привычное пьяное бормотание, а срывающиеся на визг женские вопли.
Я вывалился наружу, щурясь от непривычно яркого солнца. У покосившегося забора толпилось несколько местных, перешёптываясь и показывая на лежащую в грязи фигурку. Это была девочка. Лет восьми-девяти.
Неестественный угол, под которым была вывернута левая нога ниже колена, кричал об открытом переломе со смещением. Кость почти прорезала кожу. Женщина, вероятно, нянька или служанка, рыдала, заламывая руки, не зная, что делать. Их повозка перевернулась на размытой дороге.
Во мне, сквозь алкогольный туман и апатию, сработал щелчок. Глубокий, до костей, врачебный рефлекс. Это был уже не просто перелом — каждая минута промедления грозила кровопотерей, шоком, инфекцией и потерей конечности. Я не думал о последствиях, о своём виде пропойцы, о непонимании. Я оттолкнул зевак, бормоча на ломаном местном и южном наречиях.
Слуги и местные, ошарашенные внезапной властностью в голосе этого оборванца, засуетились. Я сорвал с себя менее грязную часть рубахи, вылил на рану остатки своего «лекарства» — крепкого алкоголя, который был единственным антисептиком под рукой. Девочка стонала, её глаза, полные ужаса и боли, смотрели на меня.
Работал я почти на автомате, руки, к удивлению, не дрожали. Вправление кости, очистка раны, наложение шины из подручных материалов. Я отдавал короткие, чёткие команды, заставляя няньку держать, а кого-то из мужиков — готовить носилки. Когда самое страшное было позади, и девочка, напоенная мной же отваром сонных трав, наконец погрузилась в забытьё, я поднял глаза и увидел подъехавшую карету. Из неё выскочил мужчина в дорогих, но практичных одеждах, с лицом, искажённым страхом. Его взгляд метнулся от дочери ко мне, к моим рукам, залитым её кровью.
Это был Лоренцо ван Дейк, один из самых влиятельных торговцев Приморья, глава гильдии южан, чьи корабли ходили до самых дальних архипелагов. Человек, чьё слово значило очень многое.
Он не стал спрашивать, кто я и что я тут делаю. Он увидел результат: его дочь жива, нога зафиксирована, шок купирован.
— Ты спас её от хромоты. А может, и от смерти, — сказал он просто, и его голос дрогнул. — Назови свою цену.
У меня не было цены, а было лишь желание найти путь домой.
Так началось наше знакомство. И наличием этой лечебнице я обязан именно этому человеку.
Но тогда я не заглядывал так далеко. Я не планировал открывать ее. Не собирался задерживаться в этом мире. Это был шанс попробовать построить свой аппарат.
Помещение, которое предоставил ван Дейк, я воспринял не как будущую больницу, а как лабораторию. Наконец-то у меня были стены, крыша, относительная безопасность и какие-никакие ресурсы. Моей первой просьбой после базовых лекарств и инструментов были не кровати для пациентов, а специфические минералы, редкие сплавы.
Пока я исполнял обязанности врача для его людей, львиная доля моей энергии и его предоставленных материалов уходила в безумную, тихую гонку.
Лечебница появилась после… После множества неудачных попыток…
ГЛАВА 5
АЛЕКСАНДР
Лоренцо долго пытался до меня достучаться. После того как я, пользуясь его покровительством, не стал наращивать приём пациентов, а с головой ушёл в свои странные эксперименты, он начал проявлять раздражение.
Он не понимал, почему я растрачиваю свои способности непонятно на что, когда могу помогать людям, нарабатывать себе состояние и влияние, а заодно и укреплять его собственную репутацию как покровителя прогресса.
Для него, человека действия и выгоды, моя одержимость была глупой, даже оскорбительной растратой данного мне шанса. Он приходил ко мне, смотрел на чертежи, покрытые странными символами, и качал головой.
— Ты мог бы уже иметь собственный дом в престижном квартале, а не ютиться здесь, — говорил он как-то, — Имей ты хоть каплю практичности, тебя бы носили на руках. А ты копаешься в этом хламе.
Однажды, после особенно неудачного эксперимента моё терпение лопнуло. Я поведал ему всё, что копилось годами.
Я рассказал ему про то, что я попаданец, что меня занесло в этот мир, и я хочу вернуться обратно. Не в соседнее королевство. Не через море. А обратно. В свой мир.
Он тогда засмеялся, думая, что шучу. Короткий, резкий смех человека, ожидавшего услышать оправдание вроде «ищу философский камень» или «изучаю природу эфира». Моя же история звучала как бред сумасшедшего или сюжет дешёвой баллады, которые поют бродячие певцы.
А потом, заглянув мне в глаза, он увидел в них правду. Не блеск фанатика, а глубокую, выстраданную боль. Ту самую боль, которую не сыграть. Он хорошо разбирается в людях — это необходимость в его деле. Он видел ложь и лесть каждый день. И сейчас он видел нечто иное. Было ясно — я говорю правду или сошел с ума и искренне верю в эту правду.
Я так долго копил это в себе. Никому не рассказывался. Да и некому было.
И тогда я обрушил на него множество информации про наш мир, которую невозможно было придумать. И не ограничился тем, что люди летают по небу в металлических птицах. Я говорил о клеточном строении организмов, о законах термодинамики, о вирусах и бактериях, как о причине болезней, о хирургии на остановленном сердце, о теории относительности. Я рисовал ему схему ДНК (грубо, по памяти), рассказывал о полётах на Луну, о глобальной сети связи, где мысли и слова передаются за доли секунды через воздух. Я сыпал терминами, которые не имели аналогов в его языке, и мне приходилось придумывать описательные конструкции, от которых кружилась голова.
Он слушал. Не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти проницательные глаза торговца и стратега, выдавали бурю. Неверие боролось с логикой: сумасшедший не смог бы выстроить такую сложную, внутренне непротиворечивую картину. Лжец придумал бы что-то попроще, чтобы его поняли и поверили. А тут была целая вселенная.
Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Лоренцо ван Дейк медленно подошёл к столу, потрогал сгоревший провод.
— И этот… аппарат, — произнёс он наконец, обдумывая каждое слово, — который ты пытаешься собрать… Он должен открыть дверь в этот твой мир?
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Он вздохнул, и в его вздохе звучало нечто похожее на уважение, смешанное с жалостью. Жалостью к безумцу, который сражается с океаном, вооружившись ложкой.
И он был прав. Но его правда не остановила бы меня. Конец моим экспериментам положил сон. Он и поставил жирную точку.
Мне приснилась Олеся. Мы шли по берегу моря. Не тому, что виднелось в окно каждое утро. А по берегу в Анапе. В городе, в котором она родилась. Мы каждое лето ездили к ее родителям отдыхать. Я брал месячный отпуск, положенный врачам, и мы наслаждались временем вместе. Это были наши священные недели, когда больница, дежурства, тревоги оставались за тысячу километров. Здесь мы были просто Сашей и Лесей.
Мы шли, держась за руки, и вдруг, посреди этого идеального воспоминания, меня прошибло осознанной реальностью сна. Я понял, что сплю. Но вместо того чтобы размыться, мир вокруг стал только чётче, ярче, а её рука в моей — теплее и настоящей.
— Олеся, — меня накрыло пониманием. Голос сорвался с губ шёпотом, полным изумления и боли. Ее лицо … это было ее лицо, не фантазия, не собирательный образ, каким я ее помнил в последнее время. Она была настоящая.
Я даже почувствовал улыбку от встречи с ней. Такая легкость, когда ты наконец достиг желаемого — долгожданной встречи. На миг забылось всё — порталы, миры, годы разлуки. Она была здесь.
— Лесь… Мне так тебя не хватает. Я вернусь, — слова вылетали сами, обнажая самую суть моей одержимости.
— Саша. Меня там уже нет.
— Нет, ты не умерла…
Она грустно улыбнулась.
— Я тебя люблю, милый… Мы еще встретимся. Однажды… Но дальше ты должен продолжить путь без меня. Твое время не пришло.
— Я не хочу без тебя…
— Обещай мне…
— Нет… Если есть вход, должен быть и выход. Я создам портал и вернусь в ту точку времени. Если существуют межпространственные разрывы, то время тоже может быть нелинейным. Я сыпал своими теориями, своими последними аргументами, как заклинаниями, пытаясь отгородиться от её правды.
— Ты не для этого там.
— А для чего?
Её взгляд стал пронзительным, будто она видела не меня, а цепь причин и следствий, тянущуюся через миры.
— Мирам не хватает развития… — сказала она, и её голос прозвучал эхом, будто в нём говорили не только она, а само пространство.
Кто-то дал нам эту встречу, и также забрал…
Я проснулся резко, весь в холодном поту.
Я же понимал, что на следующий день они должны были отключить ее от аппарата искусственного дыхания. Мозг был мертв уже больше недели, но я раз за разом подписывал отказ. Они должны были пригласить консилиум… Эти мысли, как ледяные змеи, выползли из глубин памяти, подтверждая её слова. «Меня там уже нет». Это не было метафорой. Это был медицинский факт, который я отчаянно пытался игнорировать. В момент пробуждения я знал это с абсолютной, беспощадной ясностью.
Это просто сон. Это мое подсознание помогает самому себе и тем самым оправдывает мои неудачи.
Но сердце твердило обратное. Разум мог строить сколь угодно изящные теории о защитных механизмах психики, но сердце знало. Оно чувствовало в том сне не психологический механизм, а нечто большее.
Это была не иллюзия, созданная уставшим мозгом, а встреча — последняя, прощальная. Меня не было на похоронах и я не попрощался, поэтому изводил себя.
А это было послание. Прощальное, безжалостное и освобождающее одновременно. Она отпускала меня. И приказывала жить. Не в прошлом, а здесь.
Я промаялся весь день, слоняясь по берегу бушующего моря. Я кричал, срывая голос, и мою боль забирал штормовой ветер. Я выкрикивал её имя в пустоту, ругался на неё за то, что оставила, на себя — за то, что не сумел удержать, на богов, судьбу, на всю несправедливую вселенную.
