Даже после смерти

– Салима, не оставляй меня, – его бледная, сильная рука дёрнулась на одеяле, словно пыталась поймать уходящую тень. – Останься – шептал он, схватив Шамиз за руку, – Я вижу тебя Салима, ты здесь, я знаю.

Она замерла. Это имя – Салима – прозвучало в тишине как приговор. Холод разлился по её коже. Нет, профессор Фахр не видел её – мысленно утешала она себя, он обращался не к ней, но к кому? К кому-то, кто владел его сердцем задолго до того, как авария заперла его в этой комнате.

Страх в глазах Шамиз медленно сменился глубокой, профессиональной и человеческой жалостью. Теперь она понимала: её главный соперник в этом доме – не его паралич, не его слепота и не его ярость. Её соперник – тень женщины из прошлого, которую он зовёт сквозь пелену боли.

«Кто же ты, Салима?» – пронеслось в её мыслях.

Выйдя в гостиную, Шамиз застала там старого дворецкого, дядю Хари, который прожил в этом доме половину жизни, если не больше. Алия сидела в глубоком кресле чуть поодаль, внимательно прислушиваясь к каждому слову.

– Дядя Хари, – тихо позвала Шамиз. – Имя Салима Вам о чём-нибудь говорит?

Старый слуга вдруг вздрогнул, словно его поразил удар молнии. Его сосредоточенный взгляд на мгновение стал потерянным.

– Это имя покойной хозяйки, – глухо ответил он склонив голову, ушёл, явно не довольный ни присутствием Шамиз в этом доме, ни её на его взгляд бестакнтным вопросом и никак своё недовольство не скрывающий.

– Спасибо Вам, дядя, – отпустила его Шамиз.

Девушка без сил опустилась в кресло. На её юном лице выражалась глубокая, тяжёлая задумчивость. Из тени коридора к ней поближе придвинулась Алия, её глаза горели любопытством:

– Так, вот кого он звал, — вздохнула Шамиз.

– Кто кого звал?

– Там, в бреду профессор Фахр звал «Салиму», и дядя Хари сказал, что она...

– Покойная хозяйка, – продолжила Алия, – я слышала. – Но, судя по тому, что в комнате были вы вдвоём, – хитро улыбалась Алия, – звал он Вас, сестрица.

– Алия, не шути так, пожалуйста.

Девушка тут же собралась и села ровно.

– Так, значит, у него была семья? – задумчиво продолжала Шамиз.

– Была. – тихо отозвалась Алия, перебирая в голове воспоминая из рассказов старших в этом доме. – Старик Хари говорил Карану, что он очень её любил. «Они были созданы друг для друга» – так говорили в их окружении.

– А какая она была?

– Никто из нынешнего персонала её не видел. И в доме не осталось ни одной её фотографии. Джалалуддин-джи уничтожил абсолютно всё после её гибели. Когда-то он был верующим человеком, очень верующим.

При упоминании его имени в гостиной словно похолодело. Величественный образ Джалалуддина Фахра – незримо присутствовал в их разговоре.

– А что с ней стало? – прошептала Шамиз. – Дети у них были или есть?

– Она умерла накануне рождения их первенца Вместе с ребёнком.

– О, Боже!.. – Шамиз закрыла рот ладонями. – Это было недавно? Из-за этого он не борется со смертью при наличии столь потрясающих биологических данных?

– Нет, сестрица. Говорят, это история двадцатилетней давности. Двадцать лет он носит этот ад в себе.

– Двадцать лет, – прошептала Шамиз, и в её сознании профессионала пазл наконец-то начал складываться. – Ему сейчас сорок пять. Значит, тогда ему было около двадцати пяти. Самый конец студенчества, начало карьеры.

– Я ещё больше начала его уважать, – тихо призналась Шамиз после некоторой паузы, – С такой ношей на душе он умудрился совершить такие колоссальные открытия в науке, написать столько трудов.

– Да, по нему так и не скажешь, что он перенёс такой сокрушительный удар. – подхватила Алия, – Это на нём будто не отразилось.

– Отразилось, Алия. Ещё как отразилось, – Шамиз покачала головой, – Отсутствие быта, семьи, простых человеческих привязанностей. Он ушёл в науку как в монастырь. Превратил её в пугающую, абсолютную одержимость, просто чтобы забыться и заглушить этот непрекращающийся внутренний ад. Двадцать лет он подменял живые чувства формулами и синапсами.

– И к тому же, он стал абсолютным атеистом. - добавила тихо Алия, – Джалалуддин-джи больше не верит в Бога...

– Я, конечно, понимаю его горе, – вздохнула Шамиз, – но разве это повод, чтобы отвернуться от Всевышнего?..

– Джалалуддин-джи считает, что это Бог первым отвернулся от него, – ответила Алия, пожимая плечами. – Он считает, что Творец совершил ошибку, забрав у него всё в самом начале пути...

– И странно, и нет, что такой великий, гениальный ум не может простить вселенной её жестоких законов. Но судя по всему, именно этот застарелый, двадцатилетний нарыв мне и предстоит вскрыть. Спасибо за рассказ, Алия, ты дала мне очень ценную информацию. И именно эту его часть мне и предстоит начать исцелять.

Глава VI

Человек, даже обладающий самым выдающимся и сильным умом, способен на глубокие, сокрушительные заблуждения, если его мир рушится – Шамиз понимала это лучше, чем кто-либо другой.

В её новой рабочей комнате, смежной со спальней профессора, тихо плавился воск. Шамиз сосредоточенно смешивала капли терапевтических масел, создавая тонкую успокаивающую композицию из бергамота, хвои и едва уловимой перечной мяты, способной мягко подавлять панические атаки. На её рабочем столе лежала раскрытая тетрадь для клинических заметок, а рядом – музыкальный инструмент, с которым она была неразлучна: калимба. Время от времени Шамиз брала этот маленький деревянный инструмент и осторожно перебирала металлические язычки. Хрустальные, гипнотические звуки калимбы мягким эхом доносились до покоев Джалалуддина Фахра. Это не было развлечением – Шамиз прощупывала его подсознание, создавая для слепого учёного безопасные слуховые и обонятельные маркеры в его беспросветной тьме.

Наступило утро. Шамиз вошла в его спальню, чтобы провести утренний осмотр. На её правом запястье красовался тонкий серебряный браслет, который она сегодня решила надеть. Девушка двигалась бесшумно, но браслет, соприкасаясь с краем мебели, когда она протирала подоконники и стол от пыли, чтобы устранить лишний раздражитель его чувствительных рецепторов, издавал едва слышный, чистый серебряный звон. Для запертого во тьме Джалалуддина этот звук стал физическим сигналом её перемещений.

Внезапно мужчина на кровати зашевелился. Несмотря на пугающую, болезненную бледность, в его чертах угадывалась былая суровая, породистая красота: высокий лоб, чёткая линия волевого подбородка и густые тёмные брови, которые сейчас были страдальчески сдвинуты. Даже лёжа, Джалалуддин казался огромным – его мощные плечи и высокий рост визуально делали стандартную кровать тесной и неуклюжей.

Он проснулся.

– Кто здесь? – его голос прозвучал слабо, но в нём всё ещё угадывались прежние властные интонации.

– Это я, Шамиз, – она мягко подошла к кровати, стараясь говорить максимально ровно. – Ваш лечащий консультант.

Джалалуддин прерывисто вздохнул. Его губы, обычно плотно сжатые, теперь слегка дрожали, а голова беспокойно повернулась в сторону её голоса.

– Почему здесь так темно? Почему я ничего не вижу?

Шамиз замерла. Психолог внутри неё закричал об опасности: если сказать этому гению нейробиологии прямо сейчас, что он ослеп из-за травмы, его эго не выдержит шока. Он закроется в себе навсегда. Поэтому Шамиз продолжила придерживаться намеченного ею ещё в начале, на пороге его дома, плана – ложь во спасение его разума.

– Сейчас глубокая ночь, доктор Фахр, – уверенно и мягко соврала она. – Пожалуйста, не напрягайте глаза, вы ещё слишком слабы после несчастного случая.

– Включите свет тогда, – настойчиво потребовал он, и в его голосе прорезалось привычное раздражение человека, который не терпел преград.

– Электричество во всём районе отключили из-за урагана, – Шамиз присела на край стула у кровати, её браслет тихо и испуганно звякнул, выдав её внутреннее напряжение. – К утру, наверное, всё уже будет в норме. Потерпите.

Джалалуддин замолчал. Шамиз внимательно всматривалась в его лицо и видела, как на нём отражается глубокое внутреннее смятение, никак не связанное с физической болью. Израненное тело боролось, но дух был сломлен.

– Как Вы себя чувствуете, Джалалуддин-джи? – тихо спросила она.

– Не знаю, – из глубины его груди вырвался тяжёлый, глухой вздох. Профессор отвернулся к стене. – Мне грустно.

Шамиз едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от подступившего к горлу комка. Это не была речь взрослого, сильного мужчины, осознающего окружающий мир и свой статус. Это была речь беззащитного ребёнка, говорящего о своих истинных, обнажённых ощущениях и первобытных внутренних страхах. Травма сорвала с великого учёного всю его циничную броню, оставив наедине с чистой болью.

Едва сдерживая эмоции, Шамиз закончила осмотр и быстрыми шагами вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Только здесь, скрытая от глаз слуг, она дала волю слезам. Её всю трясло.

Алия, заметив состояние девушки, проскользнула к ней с кухни и мягко коснулась её плеча. Движения Алии были полны заботы, а в глазах читалось сочувствие, которое она привыкла прятать за маской услужливости. Она подала стакан, и вода в нём слегка дрожала от того, как сильно бился пульс Шамиз.

– Шамиз, сестрица, почему же ты плачешь? – шёпотом спросила Алия, заставляя её сесть. – Радоваться надо, ведь он пришёл в себя, худшее позади!

– Я... я годами мечтала встретиться с этим человеком, – Шамиз закрыла лицо руками, и слёзы потекли сквозь пальцы. – Надеялась, верила в чудо. И именно накануне нашей с Сунилом свадьбы судьба заготовила для меня встречу с моим кумиром в такой страшной форме! Мне невыносимо больно смотреть на него, Алия. Это больше не тот великий Джалалуддин Фахр. Это сломанный, потерянный ребёнок, запертый во тьме!

Образ того безупречного гиганта науки, которого она рисовала в своём воображении – величественного мужчины с гордым профилем и статью истинного аристократа – теперь вступил в мучительный, болезненный конфликт с той реальностью, которую она увидела на кушетке.

В этот момент в гостиную зашёл Каран, держа в руках разрывающийся от вызовов телефон. Его лицо было бледным и сосредоточенным.

– Шамиз-джи, звонил Ваш дядя Виджай из сельской больницы.

– Что он говорил? – Шамиз быстро вытерла слезы, мгновенно возвращая себе маску строгой собранности.

– Просил, чтобы Вы приехали. Немедленно.

– Я говорила с ним недавно, – Шамиз нахмурилась, поднимаясь с кресла. – Что случилось, он не сказал?

– Нет. Но его голос мне сильно не понравился. Он просил передать, чтобы Вы мчались в больницу как можно скорее.

Шамиз решительно поправила свой серебряный браслет на запястье, который снова издал короткий, резкий звон, и кивнула своим мыслям. Раз дядя Виджай требует её срочного присутствия и скрывает причину по телефону, значит, настал критический момент. Времени на пустые слёзы больше не осталось. Ей нужно было возвращаться туда, где всё началось.

Глава VII

Сельская больница встретила Шамиз удушающим запахом антисептиков и давящей, звенящей тишиной. Сердце девушки глухо билось в груди, когда дядя Виджай вёл её по знакомому коридору к палате Сунила. Рядом, едва поспевая за ними, шла заплаканная Неха – мать парня.

Вопреки ожиданиям Шамиз, Сунил не лежал на больничной койке под капельницами. Он сидел у распахнутого окна, неподвижно уставившись в одну точку на блёклом больничном дворе.

– Он совсем ничего не помнит? – шёпотом спросила Шамиз, останавливаясь у самого порога.

– Совсем, – тихо ответил Виджай, качнув головой. – Не помнит, кто он, где находится, и не произнёс ни единого слова с момента, как пришёл в себя. Постоянно молчит.

Шамиз сделала глубокий вдох и медленно подошла к жениху. С его лица уже сняли фиксирующие повязки. Но когда девушка всмотрелась в его черты, внутри у неё всё похолодело. Ей стало не по себе, и она инстинктивно отшатнулась на шаг назад. Это был Сунил, но одновременно – совершенно чужой человек. Прежняя мягкость и тепло полностью исчезли. Его лицо казалось застывшей, угрюмой маской, а в плотно сжатых губах и сведённых бровях читалась глухая, пугающая агрессия.

Один из дежурных врачей, стоявших у стены, негромко обратился к Шамиз:

– Вот для этого мы тебя и вызвали, дочка. До аварии он дышать без тебя не мог, любил всем сердцем. Но сейчас в его голове чистый лист. Я буду говорить простыми словами. У него пугающе злое лицо, Шамиз. Ощущение, будто он проснулся с лютой ненавистью ко всему этому миру и к каждому, кто пытается к нему приблизиться.

Неха, не выдержав, разрыдалась, бросаясь к девушке и хватая её за руки:

– Доченька! Он ведь так молод. Вся жизнь впереди! Пожалуйста, умоляю тебя, не дай ему остаться несчастным! Сделай что-нибудь!

– Тётушка, я сделаю всё, что в моих силах, – Шамиз мягко, но настойчиво высвободила свои ладони, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлый ком. – Сунил – мой лучший друг. Он мне как брат, и я не брошу его в этой беде.

Женщина судорожно вытерла слёзы, отводя Шамиз чуть в сторону, ближе к углу палаты, и лихорадочно зашептала, заглядывая ей в глаза:

– Заставь его вспомнить тебя. Заставь его вновь в тебя влюбиться! Твоя любовь – его единственный шанс вернуться!

Шамиз посмотрела на несчастную мать, и в её взгляде вместо жалости проступила ледяная, твёрдая решимость специалиста. Она не собиралась строить жизнь на обмане и чужих иллюзиях.

– Если Вы считаете, что притворная любовь – это выход, то Вы глубоко заблуждаетесь, – отчеканила Шамиз, понизив голос, чтобы Сунил у окна её не услышал. – Я не люблю его той любовью, о которой Вы просите. И если я сейчас начну подыгрывать Вам, я сделаю его ещё несчастнее, когда правда всплывёт. А я не могу так подло поступить с человеком, который мне дорог.

– Но доченька, – всхлипнула женщина.

– Она права, – резко вмешался дядя Виджай, решительно вставая между ними. – Что за чушь Вы несёте? Шамиз – врач, а не лекарство от безответных чувств. Насильно человека не влюбить, тем более в таком состоянии. Раз его память стёрта, мы никак не можем определить, чем наполнены его мысли, и он никого здесь не узнаёт, то для него же будет лучше, если мы отправим его на реабилитацию куда-нибудь в специализированный столичный центр. Подальше от места аварии.

Шамиз бросила последний взгляд на Сунила. Тот даже не повернул головы на их голоса, продолжая буравить тяжёлым, злым взглядом пустоту за окном. Пазл её жизни стремительно рассыпался, и ей нужно было решать, как собирать его заново.

– За границу – пусть развлечётся, развеется, – продолжал настаивать дежурный доктор, соглашаясь с Виджаем. – Думаю, это самый лучший способ вернуть его к жизни.

Неха, растерянно переводя взгляд с одного врача на другого, тихо спросила:

– Вы правда так думаете, доктор?

– Конечно, Неха-джи, – твёрдо подтвердил Виджай, беря её за плечи. – Коллега абсолютно прав. Шамиз в данном случае бессильна, её присутствие ничего не изменит, иначе мы бы это увидели. Лучше действительно просто отвлечь его, сменить обстановку.

Мать Сунила тяжело вздохнула, утирая слёзы краем сари, и повернулась к сыну:

– Тогда я пойду упаковывать его вещи. Пойдём, сынок.

Она мягко приподняла сына за плечи. Сунил медленно, как послушный манекен, поднялся с места. Мать продолжала вытирать непрекращающиеся слёзы, пока они вместе выходили из палаты.

Проходя по коридору, парень шёл с низко опущенной головой. Но ровно в тот момент, когда он поравнялся с Шамиз, Сунил резко вскинул голову и пристально, в упор посмотрел на неё.

В его коротком, но пугающе выразительном взгляде было столько неприкрытой ненависти и презрения, что у Шамиз перехватило дыхание. Ей на секунду показалось, что он винит её во всём происходящем вокруг – во всей этой чудовищной катастрофе, сломавшей его реальность. Но страшнее было другое: он смотрел на неё не просто как на незнакомого человека, которого его стёртая память не могла идентифицировать. В этом тяжёлом взоре сквозило пугающее ощущение, словно он ничего и не забывал. Словно он всё помнил, но ненавидел её теперь на каком-то глубинном, запредельном уровне.

Под этим свинцовым взглядом Шамиз стало физически плохо. Внутри неё всё болезненно сжалось, и где-то глубоко в душе проросла горькая, тяжёлая кровь – чувство, мучительно похожее на укоры уязвлённой совести. Словно она действительно совершила против него страшное преступление, сама того не ведая.

Шамиз судорожно выдохнула, провожая его взглядом, и тихо, едва слышно прошептала самой себе:

– Друга мне не вернуть. Я потеряла...

Глава VIII

Вечер опустился на загородный особняк Нур-Махал, принеся с собой тяжёлые, серые сумерки. В спальне Джалалуддина Фахра снова горела лишь слабая лампа, скрытая за плотным абажуром. Шамиз сидела в кресле чуть поодаль, в полумраке. В её руках была тетрадь, где она под освещением лампы фиксировала динамику его состояния, но мысли, то и дело возвращались к ледяному, полному ненависти взгляду Сунила. Каждая минута в этом доме давалась ей с боем.

Внезапно тишину разорвал резкий, прерывистый вдох на кровати. Профессор проснулся. В абсолютной темноте своего утраченного зрения он мгновенно почувствовал чужое присутствие.

– Шамиз-джи, Вы? – еле слышно позвал он.

В ответ была лишь глухая, звенящая тишина. Джалалуддин подождал секунду, его незрячие глаза беспокойно задвигались под повязкой.

– Шамиз-джи! – уже требовательнее и громче повторил он, и в его голосе прорезалась пугающая глубина.

Шамиз закрыла тетрадь. Сердце испуганно забилось в горле. Мысленно, как короткий выдох, в её сознании пронеслось отчаянное: «Господи, помоги!». Она поднялась, её серебряный браслет тихо, предупреждающе звякнул.

– Я здесь, доктор Фахр, – отозвалась она, подходя ближе к изголовью.

– Свет ещё не починили? – его суровые брови сошлись у переносицы.

– Починили, – мягко соврала Шамиз, проверяя его пульс.

– Почему же я Вас не вижу?

Этот вопрос повис в воздухе, как оголённый провод. Шамиз заставила себя выдать заготовленную, спокойную маску и деланно, легко рассмеялась:

– Потому что сейчас снова ночь! Вам везёт просыпаться исключительно в тёмное время суток, Джалалуддин-джи.

Но Джалалуддин не был обычным пациентом. Его гениальный мозг нейробиолога, даже повреждённый аварией, работал с точностью метронома. Он уловил фальшь в её смехе, слишком идеальное совпадение, неестественный ритм её дыхания.

– Я не верю, – отрезал он, и его голос стал леденящим. – Это всё – неправда.

– Неужели? – Шамиз изо всех сил старалась удерживать уверенный тон врача. – И что же, по-Вашему, правда?

– Я ничего не помню. Что со мной случилось?

– Был несчастный случай. Вы попали под машину...

– Да, да, – раздражённо перебил он, пытаясь нащупать границы реальности. – Где я сейчас?

– В Вашем загородном доме.

– А что Вы тут делаете?

– Я – Ваш лечащий врач.

Джалалуддин страшно, горько усмехнулся. Эта ложь казалась ему слишком плоской, слишком примитивной для его уровня.

– Это я уже слышал. Не верю. Я помню столкновение Я видел ангела до этого. И сейчас – не ночь. Это не мой дом, и Вы – не врач.

Шамиз сделала колоссальное усилие над собой, чтобы судорожный вздох не выдал её страха. Она понимала, что он больше в сознании, чем до этого хотя бы судя по тому, что первые его слова были с пренебрежительным «тыканьем», а теперь вернулся к официальному обращению на «Вы» и старательно подбирает слова. Её пальцы крепко сжались, а браслет на запястье замер, перестав звякать. Ей стоило огромных трудов, чтобы ответить ровным, намеренно профессиональным голосом без единой нотки дрожи:

– И кто же я, по-Вашему?

– Врунья, – глухо бросил Джалалуддин.

– Почему?

Профессор замолчал на мгновение, собирая воедино свои безумные, но пугающе логичные выводы. На его бледном лице отразилась жестокая, фанатичная уверенность.

– Потому что я умер. А это место – что-то другое. Иное измерение, скорее всего, Ад. Или эксперимент. А Вы – ангел. Только вот нет, не пойму, как Вы здесь, в Аду, оказались.

Он отвернулся, тяжело дыша волнообразными наплывами боли, оставив Шамиз стоять у кровати. Она смотрела на этого мужчину, запертого в ловушке собственной слепоты и теорий, и понимала: её хрупкая сетка из лжи только что дала огромную трещину.

– Почему же Вы думаете, что попали именно в ад? – Шамиз постаралась, чтобы в её интонации прозвучал сугубо врачебный интерес. – Вы были так грешны?

– Потому что я не верю в Бога, который предаёт людей, – глухо и резко бросил Джалалуддин, и в этой короткой фразе всколыхнулась вся скопившаяся за два десятка с хвостиком лет горечь.

– А Вы верьте в Того Бога, который исцеляет людей, – тихо, но с глубокой внутренней убеждённостью отозвалась девушка.

Джалалуддин горько, издевательски усмехнулся. Его незрячие глаза оставались под повязкой, но всё лицо исказила гримаса циничного превосходства:

– Так Его много, оказывается? Я запутался и, видимо, обратился не к тому, к кому, очевидно, надо было.

Шамиз почувствовала, как внутри закипает профессиональное упрямство. Она не могла позволить ему скатиться в глухое отрицание.

– Он – Един! – твёрдо отчеканила она. – Он – Велик, Всемогущ и Всезнающ.

– Знаю-знаю, – протянул Джалалуддин с явной иронией в голосе. – На то ты и ангел, всё о Нём знаешь и непременно защищаешь.

Девушка шумно выдохнула, понимая, что его воспаленный мозг слишком глубоко увяз в загробной теории. Ей нужно было вернуть его в реальность, заземлить любой ценой.

– Да не ангел я! – почти прикрикнула она, теряя хладнокровие. – Вы живы, Джалалуддин-джи! Живы и находитесь в своём собственном загородном доме. А не в аду!

– Я ничего не вижу и не чувствую, кроме темноты, – безжалостно перебил её профессор, обрывая любые аргументы. – Вокруг меня нет никаких признаков жизни, кроме говорящего со мной голоса. Дай мне руку.

– Зачем? – Шамиз инстинктивно отступила на полшага, её серебряный браслет испуганно звякнул.

– Чтобы я убедился, что ты – не призрак.

В комнате повисла тяжёлая, удушливая пауза. Протянуть руку означало разрушить дистанцию, позволить его чутким пальцам нейробиолога прощупать её пульс, понять, как сильно она взволнована. И Шамиз, мгновенно собравшись, выставила перед собой единственно возможную, непробиваемую броню:

– Я не могу.

– Ну вот, – удовлетворённо хмыкнул Джалалуддин, решив, что его догадка подтвердилась.

– Моя вера... она не позволяет, – ледяным, строгим тоном остановила его Шамиз, прибегая к подобному аргументу как к единственно верному. – И кроме отца и братьев, я никому и никогда руки не подаю. Это вопрос моей чести.

Джалалуддин нахмурился, обдумывая её слова, но спорить не стал. Его сильное тело, истосковавшееся по движению, требовало действия. Он зашевелился под одеялом.

– Я хочу встать.

– Вы упадёте! – Шамиз сделала шаг вперёд, забыв о своей недавней броне. – Вы слишком слабы!

– Если поможешь, то нет, – упрямо отрезал он, пытаясь нащупать ногами пол. – Я хочу пройти к окну.

Шамиз поняла, что удерживать этого гиганта силой бесполезно – он только навредит себе. Как врач, она обязана была подчиниться.

– Хорошо, я помогу.

Она подошла вплотную, чувствуя исходящее от него тяжёлое, лихорадочное тепло. Шамиз аккуратно обхватила его за широкую спину, подставляя собственное плечо в качестве опоры, и мягко потянула вверх, помогая его огромному телу принять вертикальное положение. Джалалуддин тяжёло поднялся, едва удерживая равновесие во тьме. Его пальцы судорожно вцепились в её предплечье.

– Однако ты прикоснулась ко мне, – не без торжества в голосе выдохнул он, уловив несостыковку с её прошлым отказом.

– Я сделала это исключительно как врач, доктор Фахр, – спокойно и холодно парировала Шамиз, удерживая его вес.

– Руку тоже могла бы подать как врач, – проворчал он, но в его голосе уже не было прежней агрессии – только глухое, детское утомление борющегося с немощью человека.