Бесстрашный

В кают-компанию вошёл Селиванов. Разговор сразу стал короче.

— Через сорок минут построение, — сказал старпом. — Форма по погоде, лица по уставу. Если у кого-то что-то стучит, пищит или моргает не по расписанию — сначала доклад, потом личные переживания.

Офицеры поднялись.

Ермаков, стоявший у входа с очередной бумажкой для Рубцова, поймал взгляд Орловой. Она смотрела спокойно, но не рассеянно. Так смотрят люди, у которых внутри уже работает отдельный счётчик тревоги.

Лейтенант подумал, что связь — странная служба. Штурман видит карту. Механик слышит машину. Боцман чувствует палубу. А связист сидит в тишине и ждёт, когда невидимое заговорит.

Построение прошло на ветру.

Экипаж стоял на палубе, подтянутый, серый в своей форме, с лицами людей, которые понимали: впереди не прогулка. Северное море не обещало ни мягкости, ни красоты в открытках. Оно обещало работу.

Ковалёв стоял перед строем. За его спиной возвышались надстройки, антенны, мачты, пусковые установки, артиллерия, трубы — всё сложное, тяжёлое, боевое, что делало корабль кораблём.

— Товарищи матросы, старшины, мичманы и офицеры, — сказал командир. — Корабль выходит в море для выполнения задач боевой подготовки и обеспечения безопасности плавания в назначенном районе. Условия ожидаются сложные. Требую строгого соблюдения расписаний, мер безопасности, уставного порядка и морской практики.

Он говорил спокойно. На флоте спокойный командир перед выходом ценился выше громкого.

— Вахта — внимательно. Механизмы — контролировать. Верхняя палуба — без самодеятельности. Все доклады — своевременно и точно. В море мелочей нет. Мелочь у пирса за створом становится аварией.

О закрытом приложении к походному распоряжению он не сказал. Не потому, что забыл. Потому что лишние слова на корабле иногда опаснее лишнего груза.

Ковалёв повернулся к старпому:

— Корабль к бою и походу приготовить.

Селиванов принял команду и передал её дальше.

Через трансляцию, посты, отсеки, рубки и машинные отделения пошло:

— Корабль к бою и походу приготовить!

Серый корпус будто проснулся окончательно.

Захлопали крышки. Задраивались двери и люки. По трапам застучали ботинки. В БИП включались рабочие места. В штурманской Рубцов проверял прокладку. В радиорубке Орлова слушала эфир уже иначе. Внизу Хомич стоял у своего хозяйства, и лицо его говорило: «Только попробуйте подвести».

На мостик пошли доклады:

— БЧ-1 к бою и походу готова!

— БЧ-4 к бою и походу готова!

— БЧ-5 к бою и походу готова!

— Носовая швартовная партия готова!

— Кормовая швартовная партия готова!

Парамонов на баке проверил концы, глянул на Ермакова.

— Ну что, лейтенант. Сейчас начнётся настоящая география.

— Это какая?

— Где всё мокрое и за каждую ошибку спрашивают.

К борту подошёл буксир. На баке приготовили буксирный конец. Двигатель буксира заворчал глухо, с рабочей злостью. На пирсе замахали сигнальщики. Ветер потянул дым вдоль залива. Где-то над водой прокричала чайка — хрипло и недовольно, будто тоже имела замечания к плану выхода.

Ермаков невольно коснулся рукой холодной переборки.

Под краской проступали старые буквы. Не все — только часть, но достаточно, чтобы понять:

…СТРАШНЫЙ

Сзади раздался голос Парамонова:

— Не трогай.

Ермаков убрал руку.

— Суеверие?

Боцман посмотрел на воду.

— Морская практика. Старые имена на кораблях зря не будят.

На мостике прозвучала команда:

— Приготовиться к отдаче швартовов!

Буксир взял натяжение на буксирном конце.

— Носовая швартовная партия готова!

— Кормовая швартовная партия готова!

Ковалёв стоял на мостике. Рядом Селиванов контролировал палубу, Рубцов держал в голове створы и безопасный выход, вахтенный офицер принимал доклады. Всё было штатно. Всё было правильно. Так должен был начинаться выход боевого корабля в море.

И именно в этот момент в радиорубке снова ожил динамик.

Короткий треск.

Потом голос — слабый, далёкий, утопающий в помехах, но отчётливее, чем утром:

— …«Бесстрашный»… не выходите…

Воронин побледнел.

Орлова уже включала запись.

— Повторить приём, — сказала она. — Проверить частоту. Время в журнал.

Эфир молчал.

Она нажала внутреннюю связь:

— Мостик, радиорубка. Командиру корабля: зафиксирован повторный неидентифицированный сигнал. Прошу разрешения доложить лично.

Доклад передали Ковалёву.

Старпом посмотрел на командира. На баке матросы ждали команды. Буксир держал натяжение. Ветер усилился, и в этот короткий промежуток весь корабль будто завис между берегом и морем.

— Содержание? — спросил Ковалёв.

Орлова ответила по связи:

— Фрагмент речевого сообщения. Слова: «Бесстрашный» и «не выходите». Источник не определён. Повтора нет. Признаков устойчивого канала нет.

Ковалёв молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы отделить тревогу от решения.

Оснований отменять выход не было. Был сигнал. Был обрывок. Было старое имя, которому не следовало звучать в эфире. Но корабль не останавливают из-за слова в помехах. Корабль останавливают из-за приказа, неисправности или явной угрозы безопасности. Пока не было ни первого, ни второго, ни третьего.

— Запись сохранить, — сказал он. — Доклад оперативному дежурному подготовить немедленно. Радиовахте продолжить контроль. Швартовную операцию выполнять по плану.

— Есть, — ответила Орлова.

Ковалёв взял микрофон внутренней связи:

— Командир говорит. Всем постам действовать согласно расписанию. Доклады по форме.

Потом повернулся к старпому:

— Вот теперь посмотрим, что это было. По-флотски.

Селиванов кивнул.

— Есть по-флотски.

Команда ушла на палубу:

— Отдать носовые!

С пирса сбросили носовые швартовы. На баке быстро выбрали мокрые концы на борт.

— Носовые отданы!

Корабль едва заметно дрогнул, принимая работу буксира.

— Отдать кормовые!

Кормовые швартовы ушли с тумб и тяжело легли на палубу.

— Кормовые отданы!

Эсминец медленно отделился от берега, удерживаемый буксиром и собственным ходом. Серый борт пополз мимо причальных тумб, кранов, людей на пирсе, складов, мокрых бетонных плит — всего того, что оставалось позади, когда корабль выходил в море.

Ветер стал резче.

Вода темнее.

Кольский залив раскрылся впереди холодной стальной дорогой.

На борту корабля, официально именуемого «Адмирал Ушаков», механизмы работали, связь писала эфир, штурман вёл прокладку, старпом считал людей глазами, командир держал корабль в руках.

А под краской, под новым именем, под слоями лет, ремонтов, приказов и рапортов старое имя будто шевельнулось в металле.

«Бесстрашный» выходил в море.

Глава 2

Кольский створ

Через сорок минут после отхода от пирса берег уже перестал казаться опорой.

Он ещё был рядом — серые причалы, краны, дымящие трубы, пятна снега на сопках, створные огни, — но всё это уходило за корму, становилось фоном, линией, тенью. Корабль шёл по Кольскому заливу, и вода под форштевнем менялась: портовая грязно-свинцовая рябь становилась тяжелее, темнее, глубже.

У пирса ветер толкал в спину. Здесь, ближе к выходу, он повернул навстречу.

Север делал то, что умел лучше всего: проверял, кто действительно вышел в море, а кто ещё мыслями остался у тёплой батареи.

На ходовом мостике было холодно. Не морозно, но так, чтобы человек вспоминал о воротнике и о том, что северный ветер прощает только тем, кто не строит из себя героя. Вахтенный офицер капитан-лейтенант Мамаев держался у поста чуть ссутулившись, будто это помогало бороться с сыростью. Не помогало, но выглядело честно.

Рулевой стоял у поста сосредоточенно, с тем особенным выражением лица, которое бывает у человека, доверившего курс корабля не судьбе, а самому себе. Сигнальщик у борта смотрел вперёд в бинокль, то и дело протирая стёкла рукавицей: морось ложилась быстро, как будто море не любило, когда за ним наблюдают слишком внимательно.

Командир корабля капитан 1-го ранга Ковалёв стоял чуть в стороне и не мешал вахте. Он любил именно этот момент — не романтически, нет. Просто пока корабль у пирса, вокруг слишком много лишнего: бумаги, машины снабжения, чужие команды, телефонные звонки, переносы времени выхода. За створом оставались только корабль, море, приказ и люди.

Старпом Селиванов держался рядом. Он ничего не записывал, но помнил всё.

Корабль прошёл боновые заграждения. Буксир отвалил коротким гудком. На палубе убирали концы. За кормой закрутилась мутная вода.

— Буксир отошёл, — доложили с поста.

— Принято, — ответил вахтенный офицер.

Ковалёв посмотрел на серую воду впереди. Видимость пока держалась, но морось уже висела низко, как занавес, который кто-то медленно тянул с моря.

— Виктор Михайлович, — негромко сказал он.

— Я.

— Запросите штаб флота. По установленному каналу. Проводились ли сегодня в нашем секторе гидроакустические работы, постановка мишеней, испытания средств связи, всё, что могло дать ложный сигнал или наводку.

Селиванов чуть повернул голову.

— Думаете, это не связь?

— Я думаю, что сначала надо убрать простое. Потом неприятное. И только потом невозможное.

— Если ответят, что ничего не проводилось?

— Тогда подпишу вам заявку на внеплановый осмотр антенной группы, кабельных трасс и питания.

— Хомич будет счастлив.

— Хомич родился недовольным. Это его штатный режим.

Старпом усмехнулся и ушёл с мостика.

Ковалёв остался у стекла. За ним двигалась серая вода, и где-то внизу, глубоко в корпусе, ровно и уверенно работала энергетика.

Командир не верил в знаки. Он верил в причины. Но утренний сигнал не нравился ему именно потому, что пока не имел причины.

А беспричинные вещи на корабле долго не живут. Они либо объясняются, либо становятся аварией.

В штурманской рубке было теплее, но спокойнее от этого не становилось.

Капитан-лейтенант Рубцов работал у карты. Электронная прокладка шла штатно, спутниковое место сходилось с расчётным, лаг давал нормальные данные. Всё выглядело хорошо — слишком хорошо для выхода в северную погоду.

Ермаков стоял рядом и вёл ручное счисление. Карандаш в его руке оставлял тонкую, почти слишком аккуратную линию курса. По крайней мере, Ермаков надеялся, что со стороны она выглядит уверенной.

Рубцов бросил взгляд на карту.

— Не дави так. Карта тебе ничего плохого не сделала.

Ермаков ослабил нажим.

— Есть.

— Карандаш должен идти, а не копать. Мы не нефть ищем.

Ермаков поправил линейку. Корабль прошёл очередную точку, и он аккуратно отметил время.

На столе тихо тикали часы. За переборкой гудела вентиляция. В узком помещении пахло кофе, бумагой и тем напряжением, которое не объявляют по трансляции, но чувствуют все.

Рубцов сверился с гирокомпасом, потом бросил взгляд на магнитный.

Стрелка слегка дрогнула.

Он нахмурился.

— Видел?

— Что именно?

— Магнитный гуляет.

Ермаков посмотрел. Стрелка снова стояла спокойно.

— Может, вибрация?

— На корабле всё можно назвать вибрацией. До первого доклада командиру.

Рубцов сделал пометку в рабочем блокноте. Не тревожную, не жирную — так, для себя. Штурманы вообще были людьми, которые умели волноваться карандашом.

Ермаков продолжил прокладку. В этот момент корабль слегка качнуло на встречной зыби. Карандаш соскользнул с линейки и провёл жирную косую черту через часть карты.

Прямо через район, отмеченный как закрытый.

Лейтенант замер.

Рубцов посмотрел на линию. Потом на Ермакова.

— Поздравляю. Только что ты вторгся в запретный район силами одного карандаша.

— Виноват.

— Пока только графически.

Рубцов взял красный навигационный карандаш, аккуратно перечеркнул закрытый квадрат косым крестом и подписал:

ЗАПРЕТНЫЙ. ПРИКАЗ КП СФ.

Почерк у него был мелкий и злой.

Ермаков помолчал, потом спросил:

— Илья Андреевич, а что там случилось в восьмидесятых?

Рубцов не сразу ответил. Он убрал линейку, сверил курс, посмотрел на электронную прокладку.

— Ничего.

— То есть?

— Просто перестали отвечать.

Ермаков поднял глаза.

Рубцов пожал плечами.

— Как половина страны тогда.

Сказал он это сухо, без шутки. И от этого фраза прозвучала тяжелее.

Ермаков вспомнил отца. Тот редко говорил о море страшное. Рыбаки вообще не любили рассказывать о настоящем страхе — только о смешном, о глупом, о том, как кок пересолил суп в шесть баллов или как стармех ругался с дизелем, будто с тёщей. Но однажды, уже перед училищем, отец сказал:

«Самое плохое в море — не шторм. Самое плохое — когда зовёшь, а тебе не отвечают».

Тогда Ермаков не понял.

Теперь понял чуть больше.

— Магнитный снова ушёл, — сказал Рубцов.

Ермаков посмотрел на компас. Стрелка медленно вернулась на место, будто передумала.

Рубцов записал время.

— Докладывать будем?

— Пока наблюдаем. Один раз — особенность. Два раза — тенденция. Три раза — старпом спросит, почему не доложили после первого.

— Логично.

— На флоте логика простая: если неприятность можно записать — запиши. Если нельзя — всё равно запиши, но аккуратнее.

В БИП свет экранов делал лица людей бледными.

Боевой информационный пост жил своей отдельной жизнью. Здесь не было моря в открытую, не было ветра и мороси, но всё море собиралось сюда — отметками, цифрами, пеленгами, дистанциями, докладами, курсами целей. На экране даже хаос выглядел дисциплинированным.

Оператор радиолокационной станции старшина Нечаев сидел чуть подавшись вперёд. Он был человеком молчаливым и не любил, когда над его плечом дышат. Отметки он видел лучше, чем лица знакомых на берегу.

Сначала всё было чисто.

Потом на правой стороне экрана появилась точка.

Нечаев моргнул. Точка осталась.

— Есть отметка, — сказал он.

Офицер БИП подошёл ближе.

— Пеленг?

— Курсовой угол правого борта около тридцати. Дистанция четыре кабельтова. Скорость малая… около пяти узлов. Курс пересекающийся.

Офицер БИП взял трубку связи с мостиком.

— Мостик, БИП. На курсовом угле правого борта тридцать градусов обнаружена надводная цель. Дистанция четыре кабельтова. Скорость порядка пяти узлов. Курс пересекающийся.

На мостике доклад приняли мгновенно.

Сигнальщик у правого борта поднял бинокль.

— Визуально цели не наблюдаю! Видимость падает, морось!

Ковалёв подошёл ближе к стеклу. Впереди висела серая завеса. Море исчезало слоями: сначала дальняя вода, потом створы, потом чёткая линия берега. Мир сужался до нескольких кабельтовых мокрого воздуха.

— Запрос по связи, — сказал командир. — БИП — вести цель. Вахтенному офицеру — оценить риск сближения.

Мамаев уже считал.

— Пеленг почти постоянный, дистанция сокращается. Риск сближения есть.

Ковалёв кивнул. В условиях ограниченной видимости спорить с отметкой на РЛС было глупо. МППСС не требовали верить в глаза, если приборы показывали опасность. Они требовали действовать заранее и понятно.

— Уменьшить ход до малого, — приказал он. — Право десять. Руль право десять. Курс изменить вправо.

Рулевой повторил чётко:

— Есть право десять. Руль право десять.

Корабль послушно начал отворачивать. Тяжёлый корпус лёг на новый курс без суеты, с достоинством большого железа.

— Ход малый, — доложили.

— Руль право десять выполнен, — повторил рулевой.

— Принято.

Сигнальщик снова смотрел в серую муть.

— Визуально чисто!

БИП докладывал почти сразу:

— Цель изменила курс синхронно. Дистанция сохраняется. Пеленг снова постоянный.

На мостике стало тише.

Мамаев облизнул губы.

— Товарищ командир, если это реальная цель, она повторяет наш манёвр.

Ковалёв посмотрел на экран дублирующего индикатора. Отметка была там. Не фантазия сигнальщика, не испуг молодого матроса, не байка с камбуза. Точка. Дистанция. Пеленг.

— БЧ-2, БЧ-3 — повышенная готовность, — приказал он. — Огонь не открывать. Цель держать. Манёвр продолжать.

Команды ушли вниз мгновенно.

На боевых постах артиллеристы и минно-торпедчики пришли в движение без паники, но с той самой собранностью, по которой опытный командир понимает: люди услышали не просто приказ, а опасность.

— Ещё вправо. Право пятнадцать. Ход оставить малый. Машинам быть готовыми к стопу.

— Есть право пятнадцать.

Корабль снова изменил курс.

Отметка на экране дёрнулась.

Секунду она держалась.

Потом исчезла.

Не растворилась в засветке. Не ушла за помеху. Просто пропала между двумя оборотами антенны, будто кто-то стёр её с экрана.

— Цель потеряна, — сказал Нечаев в БИП уже другим голосом.

— Повторить обзор, — приказал офицер БИП. — Проверить режимы.

На мостике Ковалёв молчал.

Сигнальщик докладывал:

— Визуально цели нет.

Вахтенный офицер посмотрел на командира.

— Курс?

— Лечь на безопасный. Ход малый. Продолжать наблюдение. Запрос по связи повторить.

Мамаев передал команду.

Ковалёв смотрел в туман.

Утренний голос говорил: «не выходите».

Теперь кто-то или что-то только что попыталось лечь им на пересечение курса.

И всё ещё не было ни одной причины, которую можно было бы положить на стол.

Орлова сидела в радиорубке над записью.

На экране перед ней шла спектрограмма утреннего сигнала — некрасивая, рваная, вся в шумах и провалах. Воронин стоял рядом тише обычного. У него был вид человека, которому очень хочется спросить, но уже объяснили, почему не стоит.

Орлова пропускала запись через фильтры шумоподавления. Один слой помех уходил, появлялся другой. Голос то проступал, то снова тонул в треске.

— Ещё раз участок после всплеска, — сказала она.

Воронин включил.

— …страшный…

Орлова нахмурилась.

— Стоп. Верни на полсекунды.

Он вернул.

Она слушала не слово. Слово было уже не главным. Её интересовало другое — характер звука, его грязь, его модуляция, то, как он входил в канал.

Не похоже на обычный внешний радиосигнал.

Слишком плоский. Слишком внутренний. Будто голос прошёл не через эфир, а через корабельную трансляцию, а потом каким-то образом попал в радиоканал.

— Воронин, внутренняя трансляция в момент приёма?

— По журналу — отключена от этого контура. Проверочный режим не включался.

— Запроси у электриков данные по питанию на время второго сигнала.

Воронин уже держал лист.

— Есть предварительно. Была наводка на цепи питания гирокомпаса. Скачок напряжения на долю секунды. Совпадает с моментом приёма.

Орлова медленно повернулась к нему.

— Повтори.

— Скачок на цепи питания гирокомпаса. Очень короткий. Электрики говорят, могло быть от переключения нагрузки.

— Они всегда так говорят.

— Так точно.

Орлова посмотрела на спектрограмму.

Связь переставала быть только связью. Если сигнал цеплял питание гирокомпаса, это уже касалось штурманов. Если одновременно в БИП появилась цель, это касалось боевого поста. Если у Хомича стучало железо — касалось БЧ-5.

Она не любила широких выводов. Широкие выводы плохо помещались в рапорт. Но картина собиралась сама, и это было неприятно.

— Подготовь выписку по времени всех всплесков, — сказала она. — Секунда в секунду. Радиосигнал, питание, доклады БИП, всё, что есть.

— Есть.

— И Воронин.

— Я.

— Не думай вслух.

— Есть не думать вслух.

Он замолчал, но Орлова видела: думает.

Она сама думала тоже.

Только без свидетелей.

Хомич нашёл тот участок магистрали лично.

Не потому, что некому было послать старшину. Было кому. Но командир БЧ-5 не любил чужих ушей там, где стучало не по схеме.

Они стояли в узком проходе у переборки. Рядом — старшина машинной команды с молотком и переносной лампой. Свет ложился на трубы жёлтыми пятнами. Металл был холодный, покрытый старой краской, царапинами и следами многих ремонтов.

— Здесь? — спросил Хомич.

— Здесь слышали.

Старшина простучал магистраль. Звук пошёл глухой, обычный, мёртвый.

— Нормально, — сказал он.

— Нормально — это когда я дома чай пью, — буркнул Хомич. — А это пока непонятно.

Он снял перчатку и прислонил ладонь к трубе.

Холодная.

Затем ухо.

Вентиляция гудела. Где-то дальше работал насос. По корпусу шла едва заметная вибрация.

И вдруг:

Три коротких.

Пауза.

Два коротких.

Старшина застыл.

Следом пришло тонкое шипение. Не громкое. Не аварийное. Скорее похожее на выдох — будто кто-то на секунду приоткрыл клапан и тут же закрыл.

Хомич резко посмотрел на манометр.

Стрелка стояла неподвижно.

В этой линии давления не было уже несколько часов.

— Видел? — спросил старшина.

— Манометр? Видел.

— Я не про манометр.

Хомич выпрямился. Несколько секунд он молчал. Потом надел перчатку.

— Запиши в журнал осмотра: посторонних звуков не выявлено, вибрация в пределах нормы.

Старшина медленно повернул к нему голову.

— Товарищ капитан третьего ранга…

— Что?

— Мы же слышали.

— Мы слышали то, что не можем объяснить. А в журнал пишут то, что можно подтвердить, измерить и предъявить. Понял?

Старшина кивнул, но не сразу.

Хомич взял молоток, сам ещё раз ударил по трубе. Металл ответил обычным глухим звоном.

— Проверить крепления, хомуты, соседние линии, кабельные трассы. Манометр заменить на контрольный. И без художеств.

— Есть.

Хомич задержался у трубы после того, как старшина отошёл.

Он вспомнил старого мичмана с первого своего корабля. Тот говорил: «Железо врёт редко. Люди чаще». Хомич тогда смеялся. Теперь уже давно не смеялся над мичманами, особенно старыми. Они слишком много слышали в корпусах кораблей.

Труба молчала.

Хомич тихо сказал ей:

— Только попробуй мне тут характер показать.

И пошёл проверять манометр.

Корабль вышел за пределы Кольского залива.

Берега разошлись, открылась тяжёлая зыбь Баренцева моря. Эсминец поднялся на первой длинной волне, перевалил через неё и пошёл дальше, уже иначе — не по заливу, а по настоящей воде. Ветер стал резче, морось плотнее. На стёклах мостика собирались мелкие капли.

Старпом вернулся с бланком радиограммы.

— Ответ штаба, — сказал он.

Ковалёв взял лист.

Формулировка была короткая и неприятно ясная: в секторе движения корабля гидроакустические учения, пуски мишеней, испытания средств связи и работы с беспилотными целями не проводились. Район по данным штаба чист. Посторонних судов по заявленной обстановке нет.

Ковалёв прочитал дважды.

— Учений нет, — сказал Селиванов. — Запусков нет. Район чист.