Знаменское-Раёк

В комнате, кроме него, были Марьяна, Андреа, Максим, Дмитрий и Вера, которая специально приехала из Москвы, отложив все дела. Вера стояла у окна, скрестив руки на груди, и ждала вердикта профессора. Она была уже немолода — седина тронула её короткие тёмные волосы, но глаза остались такими же цепкими, как в молодости.

— Это крупнейшая находка за последние двадцать лет, — произнёс наконец Тихомиров, откладывая лупу. — Даже крупнее, чем норвежский архив. Там были списки членов Братства по всему миру, но здесь — хроника. Подробная, год за годом. С 1798 по 1919. Каждое событие, каждый новый член, каждый тайник.

— Что ещё там есть? — спросила Вера.

— Схемы подземных ходов. Не только в Тверской области — по всей России. Я насчитал больше тридцати точек. Некоторые из них нам известны, но большинство — нет. — Он развернул одну из вкладок — большой лист бумаги, испещрённый линиями и пометками. — Вот, например, схема хода в Костроме. Или здесь — в Нижнем Новгороде. Эти города мы ещё не исследовали.

— Значит, у нас есть карта новых экспедиций, — сказала Марьяна. — Это работа на годы вперёд.

— И это ещё не всё. — Тихомиров перевернул несколько страниц. — Здесь есть записи о контактах с зарубежными отделениями Братства. Германия, Франция, Италия. И... — он помедлил, — Китай.

— Китай? — переспросила Андреа. — Братство добралось до Китая?

— Судя по записям, тверское отделение отправляло миссию в Пекин в 1850-х годах. Они везли книги, иконы, какие-то документы. Зачем — пока не ясно. Но это означает, что следы Братства могут быть и там.

В комнате повисла тишина. Каждый осмысливал услышанное. Китай — это было нечто совершенно новое. До сих пор они работали в России и Европе, но Азия оставалась неизведанной территорией.

— Мы должны проверить, — сказала Марьяна. — Не сейчас. Но когда-нибудь.

— Я включу это в план Академии, — кивнула Вера. — Китайское направление. Нужны будут специалисты по восточной архитектуре, переводчики, историки. Это долгосрочный проект.

— Как и всё, что мы делаем, — заметил Дмитрий. — Мы никогда не выбирали лёгкие пути.

Тихомиров снова склонился над книгой и вдруг замер.

— Здесь есть кое-что ещё, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная нотка — смесь удивления и тревоги. — Запись, сделанная позже остальных. Примерно 1998 год. Почерк другой — более современный.

Марьяна подошла ближе.

— 1998 год? Это год гибели моего отца.

— Да. И запись эта... — Тихомиров поправил очки и прочитал вслух:

«15 октября 1998 года. Я, Андрей Ларин, член тверского отделения Братства, оставляю эту запись. Я нашёл доказательства того, что Совет Трёх саботирует работу Братства изнутри. Они уничтожают архивы, запугивают членов, устраняют несогласных. Я пытался сообщить об этом руководству, но меня не слушают. Если со мной что-то случится — пусть те, кто придёт после, знают: Совет Трёх предал Братство. Ищите правду в Москве, в особняке Куракиных. Там я оставил ключ. А.Л.»

Марьяна закрыла глаза. Отец. Снова он. Двадцать семь лет спустя его слова находят её. Она думала, что знает всё о его расследовании. Но он продолжал говорить с ней — через время, через архивы, через тайники.

— Это его почерк, — сказала она. — Я узнаю. Он был здесь. В этой комнате. За месяц до смерти.

— Он знал, что его убьют, — тихо сказал Дмитрий. — И всё равно продолжал.

— Он был Лариным, — ответила Марьяна. — Ларины не сдаются.

Андреа подошла к матери и взяла её за руку.

— Мы продолжим, мам. Как он хотел.

— Знаю. — Марьяна открыла глаза. — Именно поэтому мы здесь.

Вера, которая всё это время молча слушала, вдруг сказала:

— Мы должны опубликовать эту запись. В книге, которую готовит Вероника. И в музее, в Куракинских. Пусть все знают, кто такой Андрей Ларин.

— Он не любил публичности, — заметила Марьяна. — Но, думаю, сейчас — можно. Справедливость восторжествовала. Пусть его имя останется в истории.

Тихомиров бережно закрыл книгу.

— Я подготовлю копии всех документов для Академии. Оригинал, я полагаю, нужно передать в музей Братства?

— Да, — сказала Вера. — В Куракинские. Там, где всё началось.

— А копии — в тверской архив, — добавила Марьяна. — Пусть студенты работают. Пусть знают, кто был до них.

Вечер, комната отдыха в общежитии

Вечером Андреа и Максим сидели в общем зале общежития — уютном помещении с диванами, книжными полками и большим окном, выходящим в парк. Студенты разошлись по комнатам, и они были одни, если не считать портрета Андрея Ларина на стене — его повесили сюда в прошлом году, когда отмечали годовщину основания Академии. Андреа иногда разговаривала с ним — мысленно, конечно. Спрашивала совета. Рассказывала, как прошёл день. Глупо, наверное. Но ей помогало.

Максим разлил чай по кружкам — мята, как любила Андреа.

— Твоя мама сегодня была потрясена, — сказал он. — Когда нашла запись деда.

— Прапрадеда, — поправила Андреа. — Да. Она думала, что знает всё о его расследовании. А он снова её удивил.

— Он был удивительным человеком.

— Я его не знала. Но мама рассказывала. И тётя Лида — его сестра. И прабабушка Вероника написала о нём в книге. Иногда мне кажется, что я его знаю. Через эти рассказы. Через архивы. Через его записи.

— Ты на него похожа, — сказал Максим.

— Думаешь?

— Уверен. Та же настойчивость. Та же вера в правду.

Андреа взяла кружку и сделала глоток.

— Знаешь, когда я была маленькой, мама говорила мне: «Ты — Ларина. Это значит, что ты никогда не сдашься». Я не понимала тогда. А теперь понимаю.

— Ты не сдаёшься, — согласился Максим. — Ты самая упрямая женщина из всех, кого я знаю.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Она улыбнулась.

— Ты тоже упрямый. Особенно когда споришь с Тихомировым о датировке кладки.

— Я просто знаю, что прав.

— Тихомиров знает больше.

— Тихомиров — гений. Но даже гении ошибаются.

Они рассмеялись. За окнами темнело. Парк погружался в сумерки, и где-то вдалеке зажглись фонари вдоль аллей.

— О чём ты думаешь? — спросила Андреа.

— О будущем. О Флоренции. О Китае. О том, что мы только начали. — Он помолчал. — И о тебе.

— Что обо мне?

— О том, что я хочу быть с тобой. Не только здесь, в усадьбе. Везде. Во Флоренции, в Китае, в Москве. Где угодно.

— Это предложение?

— Нет. — Он улыбнулся. — Предложение я сделаю позже. Когда мы вернёмся из Италии. С кольцом. На каком-нибудь тосканском холме, на закате.

— Ты уже всё спланировал.

— Я архитектор. Я планирую.

— Тогда жду. — Она взяла его за руку. — А пока — давай работать. У нас завтра много дел.

— Ты всегда думаешь о работе.

— Это семейное.

Он поцеловал её — легко, в висок. И они сидели в общем зале, держась за руки, и строили планы. Завтра их ждала летопись. Через месяц — Флоренция. Через год — Китай. А потом — целая жизнь, полная открытий, тайн и любви.

Неделю спустя

Особняк Воронцовых, библиотека

Семейный совет собрался в Москве — в той самой библиотеке, где тридцать лет назад начиналась эта история. Здесь всё было по-прежнему: зелёная лампа на столе, портреты предков на стенах, старый глобус у лестницы. Только люди изменились. Стали старше. Мудрее. И больше — семья разрослась, и теперь в библиотеке с трудом помещались все.

Вера разложила на столе копии документов из тверской летописи.

— Мы получили подтверждение из Италии, — начала она. — Университет Флоренции готов принять наших студентов на стажировку. Первая группа — десять человек — вылетает в сентябре. Андреа и Максим — в их числе. Они будут заниматься фресками эпохи Возрождения и параллельно искать следы Братства в итальянских архивах.

— Это большая честь, — заметила Алиса. — Не каждый университет отправляет студентов в Италию.

— Наша Академия — не каждый университет, — ответила Вера. — Мы — Хранители. У нас свои стандарты.

— А что с Китаем? — спросил Кирилл.

— Это долгосрочный проект. Нужны переводчики, специалисты по восточной архитектуре, контакты с китайскими университетами. Я думаю, мы начнём с обмена студентами — как с Италией. А через пару лет, возможно, снарядим экспедицию.

— Ты всегда думаешь на два шага вперёд, — заметил Матвей.

— Это семейное. — Вера улыбнулась. — Мой дед учил меня: «Стройка — это не наказание. Это дар. Потому что каждый день ты видишь, как из ничего рождается что-то». Я просто продолжаю строить.

Марьяна, сидевшая рядом с Дмитрием, вдруг сказала:

— Я хочу предложить кое-что. Мы нашли запись моего отца в летописи. И мы нашли саму летопись — крупнейший документ Братства за всю историю. Я думаю, мы должны опубликовать её. Отдельной книгой. С комментариями, с картами, с иллюстрациями. Чтобы каждый студент Академии мог её прочитать. Чтобы каждый, кто захочет узнать историю Хранителей, мог это сделать.