Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии

В Мукдене находился также великий князь Борис Владимирович, второй сын великого князя Владимира Александровича. Мы посетили его в первый день нашего пребывания. На второй день прибытия мы были у наместника в вагоне-салоне, вместе с великим князем, всеми генералами и братом сербского короля Арсением Карагеоргиевичем и мн. др. Наместник пригласил нас завтракать. Мой сосед за столом, начальник дипломатической канцелярии Алексеева, Плансон рассказал мне, что отношения с Китаем, в особенности с китайским правительством, прекрасны и что вмешательство последнего в пользу Японии мало вероятно. В Страстную субботу (с 9 на 10 апреля) мы были вторично приглашены к наместнику. Пусть говорят про службу православной церкви что угодно, но на меня лично произвело сильное впечатление, когда священник со свечой в руках объявил прихожанам: «Христос Воскресе!» Впечатление было тем большее, что это происходило среди языческого народа далеко от родины.

После службы наместник пригласил нас со всеми офицерами главной квартиры к пасхальному столу, который был поставлен в одном доме, находящемся недалеко от поезда. Алексеев при первом же приветствии выразил свое сожаление по поводу болезни императора Вильгельма и сказал, что с радостью прочел сейчас телеграмму о том, что его величество опять курит. Хотя мы были гости наместника, но разговлялись в собрании. Обращение было простое, но дружеское. Несмотря на то, что был праздник, почти совсем не пили. В понедельник в собрании во время завтрака и обеда играла музыка. В то время еще очень любили «Гейшу» и повторяли ее беспрестанно. И только впоследствии нашли в ней что-то враждебное. Раздавались также звуки венского вальса, переносящие нас на родину. В понедельник вечером нас пригласили офицеры Генерального штаба. Произносилось много речей, в которых, между прочим, выражались симпатии германской армии. Наши любезные провожатые заботились также о том, чтобы мы успели осмотреть город Мукден и его окрестности. Первый же день после обеда мы посвятили осмотру города. Нас сопровождали прикомандированные к нам офицеры и четыре казака. Это было, вероятно, впервые, что офицеры иностранных армий, исключая русской, проезжали ворота древней столицы императоров. Приблизительно через двадцать минут езды достигли мы предместья, которое кольцом окружает город и обнесено стеною. Центр города – огромная квадратная площадь – также окружена стеною и отстоит почти на 1½ километра от наружного кольца. Со всех четырех сторон находятся высокие, но узкие ворота. О числе жителей Мукдена мнения расходятся. Русское правительство считает 400 000 человек. В общем, по внешнему виду и уличной жизни один китайский город очень похож на другой. Смешение китайского и русского элементов придавало китайским городам, в особенности Мукдену, какой-то своеобразный оттенок. Перед магазинами с огромными вывесками и бумажными фонарями, которые представляли род реклам, толпились русские офицеры и солдаты в высоких папахах. Отношения между русскими и китайцами казались хорошими. Русский солдат считал китайца равным себе, работал с ним вместе и обращался с ним по-товарищески. Мне случалось видеть, как русский солдат в драке с китайцем был им побит, а прочие солдаты с наслаждением смотрели на это зрелище, не заступаясь за своего. Тут дрались, тут же и мирились. Были ли эти отношения искренними – это другой вопрос. Китайскому земледельцу в Маньчжурии приходилось во время войны очень плохо, зато городскому жителю жаловаться было не на что. Никогда китайским купцам не удавалось столько наживать, как в течение этой войны. Они сумели воспользоваться случаем. Русские же платили наличными, и платили хорошо.

Продавцы в больших магазинах производили впечатление интеллигентных людей. Удивительно быстро китайцы изучали русский язык, хотя и получалось странное наречие из русских и китайских слов. Самым употребительным словом было «шанго», что означает «хорошо» или «шибко шанго» – очень хорошо. «Капитан шанго» – хороший капитан, кричат на улицах нищие. «Шибко шанго» приветствует китайский купец входящего к нему в магазин офицера, расхваливая свои товары. Своеобразным ругательным словом было «машинка», что по-русски означало «мошенник». Если купец запрашивал тройные цены, его ругали мошенником, а он отвечал: «Мой не машинка, мой честный человек». Второе слово, которое никем побывавшим в Маньчжурии, вероятно, не забудется – это «ломайло» – от русского: ломать. Всякая испорченная вещь, каждое существо, переставшее жить, – это «ломайло». Китаец, стоя перед своим разрушенным домом и опустошенным полем, печально говорил: «Ломайло»! – «Солдат ломайло» – это военный врач. Сражение называлось: «большой ломайло». Это слово так вкоренилось, что даже русские солдаты накануне битвы говорили: «Завтра будет большой ломайло». Возвратимся теперь к описанию Мукдена. В его узких улицах толпятся русские солдаты. Рядом с «рикшами» катятся русские тройки, провиантные повозки и пушки. Далее двигается русская пехота, впереди которой идет китайский полицейский, расчищая ей место. Из окон китайские красавицы рассматривают с любопытством солдат в папахах. Вот едет китаец на осле; ноги его почти касаются земли. Его обгоняет казак, стоя на стременах. Там лежит почти голый калека-китаец, беспрестанно ударяясь головой о землю и прося милостыни. Добродушные русские солдаты бросают ему медные монеты. Кавказец в длинном коричневом кафтане с кинжалом за поясом бреется у уличного парикмахера. Пестрая, на каждом шагу меняющаяся картина! При всем этом оглушительный шум от крика рикш, говора людей, рева ослов, команды войск, грохота телег – поистине вавилонское столпотворение.

Мукден был местопребыванием китайского генерал-губернатора, который существовал только для проформы; на самом же деле вся власть находилась в руках русского полковника Квицинского. Его же мы прежде всего и посетили. Сопровождаемые его интеллигентным толмачом, китайцем Василием Ивановичем, посетили мы замок царей Маньчжурской династии. Китайская стража отдала нам честь. Солдаты большей частью были вооружены немецкими старинными ружьями. Нас встретили дворцовые чиновники, и любезный Василий Иванович, говоривший прекрасно по-русски, служил нам переводчиком. Некогда великолепный дворец в своем полуразрушенном состоянии производил печальное впечатление. В нем находятся большие сокровища, целость которых гарантирует русское правительство. Сперва нам показали библиотеку, в которую можно пройти с опасностью для жизни через деревянную галерею. Она состоит из ценных китайских рукописей, истории Маньчжурской династии. Говорят, что во время войны ее перевезли в Пекин. Далее, в двух длинных зданиях находятся сокровищницы. Многочисленные тяжелые двери не только замкнуты, но и запечатаны. Говорят, что в этих сокровищницах хранятся огромные богатства и редкости. После долгих пререканий чиновники решились наконец открыть нам одну из дверей. Мы очутились в длинном темном помещении, стены которого были уставлены высокими и широкими шкафами. Опять начались переговоры. После того, как переводчик объяснил чиновникам, что мы иностранные офицеры, они открыли один шкаф, содержащий, вероятно, самый бесценные вещи: несколько красивых сосудов и ваз. Остальные шкафы открыть они не решались, опасаясь, вероятно, возбудить в нас алчность. Так лежали, и теперь, вероятно, лежат эти сокровища, ничей не радуя взор. При уходе из замка, впрочем, довольно любезные чиновники подарили нам по ветке, которые должны были уберечь нас от дурного взгляда и колдовства.

Вторичного нашего путешествия в город мы никогда не забудем. Тут мы узнали, какое значение имеет в Маньчжурии небольшой дождь для передвижения вообще, а для военных операций в особенности.

Наши русские проводники заказали через Василия Ивановича завтрак в китайском ресторане. К ужину мы были приглашены к русскому полковнику, жившему в центре города.

До этого дня стояла сухая, благоприятная погода. Дороги были твердо утоптаны и пыльны. Утром этого дня пошел небольшой дождь, постепенно превратившийся в сплошной ливень. В полдень мы, шестеро иностранных офицеров, разместившись в фудутунках, поехали с русскими проводниками в город. Поездка в этих гробах, где приходится сидеть с вытянутыми ногами, сама по себе не может доставить никакого удовольствия. Единственная открытая передняя сторона повозки заслоняется спиной кучера, который сидит впереди на доске, опустив ноги вниз. К тому же в тот день дождь настолько успел размыть дороги, что колеса поминутно глубоко погружались в грязь; это обстоятельство делало поездку еще более неприятной. Каждую минуту можно было ожидать, что ящик наш опрокинется. Однако мы благополучно достигли Мукдена.

Китайские обеды так часто описывались, что я не стану о них распространяться. Скажу только, что в общем нашел их отвратительными. Китайский хлеб, старые яйца, лежавшая, может быть, с год, курятина, плоды, засахаренные орехи и миндаль – вот китайские блюда. Из особенных блюд я упомяну о супе из гнезд ласточек, о жареных мозгах, о каком-то кушанье из древесных наростов, из плавников акулы и о морских улитках. Особенно отвратительными на вкус показались нам древесные наросты и улитки. Из любопытства я рискнул откусить от жирной спинки улитки, но этого уже было вполне достаточно. Недурно были приготовлены старые яйца, курятина и утка. Пить давали «ханшин», желтый напиток из хлебных злаков. Пение китайского хора во время обеда уменьшало и без того неважный аппетит, напоминая собой завывание кошек. Стоявшая недалеко от меня главная певица так возвышала голос, что совершенно отбила у меня всякую охоту есть.

Между тем дождь настолько усилился, что не было никакой возможности вернуться домой.

Некоторое время мы ходили по главным улицам и очень обрадовались, когда наступил вечер и мы могли отправиться к полковнику, где водка и борщ совершенно восстановили наши силы. Но наша радость была непродолжительна. Стало ужасно темно, а дождь не прекращался. Рикши не могли двигаться по этой грязи. Пришлось послать за фудутунками, но китайцы отказались ехать. Полковник послал за двумя двуколками, на которых мы и отправились домой. Двуколки – это открытый ящик на колесах, впереди которого подвешено сиденье; на нем сидит солдат в полной амуниции с ружьем. Поручик Лаунштейн и я должны были расположиться лежа. Восхитительное положение! На наших ногах топтался кучер, при каждом толчке нас подбрасывало вверх, сверху же обильно поливало дождем. В черте города путешествие обошлось еще без особых приключений. Несколько тусклых фонарей освещали дорогу. Но как только городские ворота закрылись за нами, нас окружила непроглядная темень. Двуколка погружалась в грязь по самую ось. Каждую минуту мы рисковали опрокинуться. Лошадь ехавшей впереди нас двуколки завязла по живот и не могла выбраться. Мы было хотели проехать мимо, но также завязли. Но помощь приближалась. Два русских офицера следовали за нами в закрытом экипаже с казаками и фонарями впереди. Наша двуколка была вытянута из грязи, вторую пришлось оставить. Мы подвинулись несколько вперед, и новое несчастье: лопнула рессора экипажа, который мы также принуждены были бросить. Пришлось отправиться пешком, рискуя ежеминутно завязнуть в грязи, и только к трем часам утра достигли мы лагеря, совершенно залитого водой. В три с половиной часа мы прошли расстояние, для которого при обыкновенных условиях требовалось не более двадцати минут. Половину наших экипажей мы потеряли, и это на главной дороге, соединяющей город с вокзалом. Таким образом мы получили некоторое понятие о состоянии дорог во время дождя. Русские же были рады тому, что подтвердилось их мнение о невозможности военных операций во время дождей.

11 апреля после шестидневного пребывания в Мукдене мы хотели двинуться дальше и явились к наместнику заявить ему об этом. Но так как прибыли военные агенты англо-индийской армии, то наместник просил нас остаться на один день и еще раз с ним отзавтракать. Прибывшие английские товарищи были генерал Герарт, истый джентльмен, который пользовался нашим глубоким уважением до своей смерти, последовавшей за два месяца до конца войны, и полковник Ватерс, состоявший много лет военным атташе в Берлине.

Последний день нашего пребывания в Мукдене мы посвятили осмотру императорской гробницы, находившейся к западу от Мукдена. Окруженная кедрами гробница – великолепнейший памятник строительного искусства в окрестностях Мукдена. Она состоит из нескольких окруженных храмами дворов, в которые ведут прекрасные ворота. В последнем дворе находится могила, лишенная всяких украшений. Другие императорские гробницы, менее величественные, лежат севернее Мукдена у Фулина. Русские уважали святость гробниц. Их охраняла китайская стража, а потом и русские солдаты. Войскам было строго запрещено брать дрова из ближайших рощ. Вблизи императорской гробницы, севернее Мукдена проходит железная дорога. Потребовалось много времени, пока китайское правительство дало свое согласие на это. Русское военное начальство так уважало религиозные чувства населения, что даже в то время, когда войска находились у Мукдена, избегали сражения вблизи этих гробниц, опасаясь, что такое нарушение покоя древних императоров может вызвать восстание в Мукдене. Когда же в марте 1905 года в сражении под Мукденом японские гранаты попадали в гробницу и бой происходил в самом святилище, китайцы совершенно равнодушно смотрели на это.

В ночь с 12 на 13 апреля после четырехчасовой езды мы прибыли в Ляоян. Каждый из нас имел по пол-отделения первого класса, которое в будущем должно было служить нам жилищем. Постельного белья, которое нам давали в Мукдене, здесь не было. Как уже сказано, нашим намерением было явиться генералу Куропаткину и испросить у него разрешение на поездку в Порт-Артур. В Ляояне мы были встречены прикомандированным к нам полковником Генерального штаба графом Игнатьевым. Наш вагон отцепили и передвинули на боковой путь. Когда мы на следующее утро, уже готовые, собирались явиться к генералу, мы услышали, что генерал только что уехал на позиции. На позиции? Ведь они могли находиться только на расстоянии больше двухсот километров от Ляояна. Но нам объяснили, что это ляоянские позиции, которые главнокомандующий объезжает. Хотя мы и не поняли, что хотели сказать «позициями у Ляояна», тогда как враг находился еще в Корее, все же были рады, что Куропаткин не поехал на Ялу и вернется через несколько часов. Он ездил на большой серой лошади, окруженный своим штабом и эскадроном казаков. Один из них держал флаг с надписью: «Главнокомандующий маньчжурской армией». Генерал Куропаткин встретил нас очень любезно, но на нашу просьбу разрешить поездку в Порт-Артур ответил просьбой остаться дня на два в Ляояне. Потом нам будет представлена полная свобода осматривать что угодно. «Надо вооружиться терпением»,– сказал генерал, так как в ближайшем будущем не предстоит ничего решительного, нужно пока выждать, двинутся ли японцы на Ялу вперед или высадятся у Инкоу. Итак, patience, patience!!![1]

Откладывание нашей поездки привело к тому, что мы совершенно не увидели Порт-Артура. В первый же день пребывания нашего в Ляояне, как только я улегся спать, меня разбудил стук в двери. Вошел граф Игнатьев, бледный от волнения. «Барон! Мне надо сообщить вам важное известие. Только что пришла телеграмма с известием, что „Петропавловск“ наткнулся на мину и вместе с адмиралом Макаровым и всем экипажем пошел ко дну; великий князь Кирилл Владимирович спасен, но ранен». Гибель флагманского броненосца «Петропавловск», а главным образом смерть Макарова, на способность и энергию которого так рассчитывали, были ужасным ударом. Мы невольно подумали: «Если бы некоторые обстоятельства не задержали нас, мы бы отправились в Порт-Артур и в день гибели „Петропавловска“ должны были явиться Макарову; наш друг Верещагин, уехавший из Петербурга за несколько дней до нас, погиб на броненосце». На следующий день в православной церкви предместья Ляояна была отслужена торжественная панихида по всем морякам, погибшим на «Петропавловске». Нас просили отложить поездку еще на несколько дней; но к этому времени прибыло много иностранных офицеров, и мы скоро заметили, что посещение всеми нами крепости было главнокомандующему нежелательно. Таким образом, пришлось отказаться от поездки в Порт-Артур. Напрасно мы старались проникнуть к впереди расположенным войскам; не было лошадей и повозок. Пришлось снова выжидать. «Терпение, терпение!» – слышали мы ежедневно по-русски и по-французски. Еще целый месяц пришлось мне пробыть при главной квартире в Ляояне. Зато мы находились на театре военных действий, и здесь можно было услышать и увидеть много поучительного. Ляоян состоял, как и все остальные станции Восточно-Китайской железной дороги, из окружающего вокзал русского предместья, в котором жили чиновники, инженеры, чины пограничной стражи и другие, и окруженного стеной китайского города. Между русским предместьем и китайским городом находилась полуразрушенная «корейская башня», построенная много веков тому назад каким-то корейским императором. Пагоду окружал сад; несколько надгробных китайских памятников указывали на то, что место это служило кладбищем. В этой безлесной местности самое незначительное деревцо радует человека. Дома в русском предместье частью были еще не закончены, и между ними двухэтажный дом вблизи вокзала, назначенный для иностранных офицеров. До окончания постройки дома мы остались жить в нашем вагоне, но вскоре для всех нас не хватило места и пришлось прицепить второй, так как сюда стекались со всех частей света военные агенты иностранных армий. Спустя несколько дней прибыл итальянский лейтенант Камперио, с которым у нас завязалась живейшая дружба. Позже прибыли французская и испанская миссии, три американских офицера, один майор англо-индийской армии, два швейцарца, один чилиец и, наконец, мой приятель, болгарский поручик Пападонов, который до своей болезни в январе 1905 года делил со мной и радости и горе. Случилось как-то, что во время прибытия французской миссии я один только был на вокзале и встретил французских товарищей, во главе которых стоял генерал Сильвестр. Впоследствии в течение войны иностранные офицеры постоянно посещали друг друга. Прибыли еще датчане, румынцы и аргентинцы. Некоторых сменили потом новые офицеры, так что до конца войны из прежних остались оба австро-венгерца, двое французских офицеров, итальянец, и нас двое немцев. Отношения между нами были самые дружеские. Особенно сошлись мы с французами. Пока мы состояли при главной квартире, мы как бы считались гостями главнокомандующего.

Покинув ее, мы должны были заботиться о себе сами. В Ляояне мы обедали вместе с французскими офицерами в железнодорожном буфете. В начале мая нам дали отдельный вагон-буфет, служивший нам до конца войны и сопровождавший нас также при обратной поездке в Петербург. Нам оказали чисто русское гостеприимство. Духовная же пища, которую нам предлагали, была довольно жалка. Нам часто не давали никаких сведений о войне, и иностранные офицеры нередко выражали по этому поводу свое неудовольствие. Я лично не могу пожаловаться, мои симпатии к русским были всем известны, и я пользовался сравнительно большим доверием. Впоследствии мне и Пападонову давали все желаемые сведения. Неприятно быть окруженными безответственными любопытными зрителями. С другой же стороны, положение военного атташе во время войны нелегкое: все узнать и никому не быть в тягость – задача довольно трудная. В общем, можно уверенно сказать, что каждый прикомандированный к иностранной армии симпатизирует последней, а раз это так, то чувствуешь благодарность за каждое проявление доверия с ее стороны.

Генерал Куропаткин жил в Ляояне в железнодорожном поезде, так же, как и начальник штаба и генерал-квартирмейстер. Около полотна железной дороги был выстроен для него дом. Туда перевели только канцелярию. Генерал же предпочел остаться в своем передвижном доме. Офицеры штаба также жили в этом поезде. Кстати замечу, что Куропаткин строго запретил три вещи: шампанское, женщин и игру. Наряду с генералом Куропаткиным, обладавшим удивительной трудоспособностью, во все самому входившему, подвижному и деятельному, все офицеры штаба как-то стушевывались. Начальником своего штаба Куропаткин избрал командира первого сибирского корпуса, генерал-лейтенанта Сахарова. В армии предполагали, что пост этот займет генерал-лейтенант Сухомлинов, командующий войсками Киевского военного округа. Но он, кажется, не согласился его занять, не будучи знаком ни с театром военных действий, ни с особенностями японцев.

Генерал-квартирмейстером был генерал Харкевич, впоследствии начальник штаба при главной квартире маньчжурской армии. По прибытии из Европейской России третьих батальонов стрелковые бригады были преобразованы в дивизии, артиллерия была также совершенно преобразована. Восточно-сибирские артиллерийские бригады, не имевшие никакой связи со стрелковыми бригадами, были упразднены; из них образовали стрелково-артиллерийские части по три батареи в каждой и присоединили к стрелковым бригадам. По прибытии из России 4‑х батарей эти части были преобразованы в стрелково-артиллерийские бригады.

Все находившиеся на Дальнем Востоке войска были распределены между двумя армиями Маньчжурской и Уссурийской. В Маньчжурии, как и на Квантунском полуострове, находилось до начала войны только 5 стрелковых дивизий. Войска эти были усилены тремя дивизиями из Уссурийской армии, а именно 1‑й и 6‑й восточно-сибирскими стрелковыми дивизиями, и бригадами, по одной из 31‑й и 35‑й пехотных дивизий.

Артиллерия вышеназванных бригад прибыла в Ляоян только в конце апреля. В Уссурийском крае оставались лишь 3 полка 2‑й и 8‑й стрелковых дивизий в качестве гарнизона Владивостока, из Забайкальского казачьего войска было призвано 4 полка второй очереди. Эта вновь образованная Забайкальская казачья дивизия была сконцентрирована в Хайларе; впоследствии ее доставили по железной дороге в Ляоян, где она оставалась до конца апреля. Затем была мобилизована 1‑я сибирская резервная бригада, вошедшая в состав 1‑й сибирской пехотной дивизии, которая, однако, до сражения при Шахэ не принимала активного участия в военных операциях – ее оставили для защиты северной Маньчжурии, заменив ею оставшиеся там части стрелковой дивизии. Если принять во внимание, что до конца апреля железные дороги были заняты передвижением находившихся уже в Восточной Азии войск, то невольно возникает вопрос, почему эти войска, расположенные южнее Владивостока в Уссурийском и Амурском краях, не были сконцентрированы у корейской границы, Забайкальская же и Восточно-китайская железные дороги не предоставлены для доставки войсковых частей из России. Можно подумать, что русские надеялись справиться с японцами без поддержки европейских корпусов. Всего было на Дальнем Востоке, до перехода японцев в наступление, 103 батальона, около 65 эскадронов и казачьих сотен и 288 полевых орудий. В каждом батальоне было 800 человек.

Таким образом, численный состав пехоты определялся в 82 500 штыков. Все эти войска были прекрасно подготовлены. Стрелковые так же, как и обе европейские бригады, имели численный состав военного времени, а потому для мобилизации их не требовалось запасных; третьи же батальоны были сформированы из лучших молодых солдат европейских войсковых частей. Менее хороша была кавалерия; исключая Приморского драгунского полка, она состояла из казаков, притом половина их принадлежала ко 2‑й очереди. Было вполне понятно, что сибирские казачьи войска были мобилизованы в первую голову, тем более что в начале войны господствовало мнение, что европейская кавалерия не приспособлена к военным действиям на Дальнем Востоке. Можно было ожидать, что казаки во всех отношениях стоят выше японской кавалерии; последнюю почти все считали неважной. Но война показала, что организация казачества отжила свой век. В особенности это можно сказать про забайкальских казаков, которые никогда никем иным не были, как простыми хлебопашцами. Этим объясняется та незначительная роль, которую играла русская кавалерия в этой войне. Однако я должен сознаться, что казачья дивизия Ренненкамфа, которую мы почти ежедневно видели под Ляояном, поразила нас своей стройностью. Офицерский состав ее был превосходный: в него большею частью входили офицеры гвардейской кавалерии, переведшиеся сюда в самом начале войны. Имя же Ренненкамфа было известно во всей Восточной Азии. Если, тем не менее, забайкальская казачья дивизия, а также и другие казачьи войска не оправдали возложенных на них надежд, то это служит лишь лишним доказательством, что даже с хорошим вождем запасные кавалерийские части не соответствуют условиям современной войны. Преобразование полевой артиллерии закончилось к началу военных действий; были образованы новые части; старые полевые орудия уже после мобилизации заменены новыми скорострельными, с которыми некоторые батареи не производили еще испытания. Недоставало только гаубиц и горной артиллерии; чувствителен был недостаток особенно последней.