Невесты в погонах

– Привет! Ты на этот поезд?

– Да, – кивнула Светлана.

– Какой вагон?

– Восьмой.

– И у меня! А место?

– Пятнадцатое.

– Здорово! У меня шестнадцатое. Пошли залазить?

– Что? – не поняла Светлана.

– Залазить в поезд, – пояснила попутчица. И вдруг, поставив чемодан на платформу, замахала призывно рукой. – Смотри! Вон еще одна. Наверное, тоже из наших.

К ним направилась стройная, очень эффектная девушка, похожая на киноактрису. Короткая стрижка, темно-русые волосы слегка завиваются на кончиках. А как одета!

– В Германию, вагон восьмой? – заулыбалась чернявенькая.

Она говорила с южнорусским акцентом, хэкала: «Хермания, вахон».

– Да! – улыбнулась сероглазая «актриса». – Здравствуйте!

– Вы не опасаетесь, – спросила Света чернявенькую, – что у вас будут проблемы с багажом? Ведь предупреждали: один человек – одно место.

Светлане хотелось взять с собой побольше книг, но пришлось ограничиться словарями.

– Да шо они мне сделают? На гауптвахту посодють? Оно всё нужное, а если придерутся, я им: «Пожалуйста, ковыряйтесь в моём исподнем, выбрасывайте лишнее».

В купе первой вошла Тамара. Заволокла пожитки. У окна сидел и читал газету парень, старший лейтенант. Увидев, кто пожаловал, он вскочил, стукнулся головой о верхнюю полку, сел обратно. Снова встал, теперь пригнувшись, выпрямился в проходе и пробормотал:

– Девушки…

– Ага, – весело откликнулась Тамара. – В натуральном виде, живые и не кусаемся. Есть возражения?

– Нет, простите! Я выйду, вам надо расположиться. Позвольте?

Девушки расступились, он вышел.

– Симпотный, – оценила Томка, когда за старлеем закрылась дверь. – И сразу видно, что интеллихент. Девки, давайте знакомиться. Я Тамара, то есть Томка. С Донбассу, из города Кáдиевка. Слыхали? Бывший Серго Орджоникидзе. Нет? Та вы шо? У нас же в Кáдиевке Стаханов трудовой подвиг совершил.

Светлана поставила на полку свой чемодан.

– Меня зовут Светлана. Я живу… жила в Ленинграде.

– А я Елена. Из Новосибирска.

Продолжая переговариваться, они достали из чемоданов туалетные принадлежности и халатики, затолкали багаж под сиденья.

Вагоны дёрнулись – поезд тронулся. Мимо поплыли здание вокзала и толпа провожающих.

Елена и Тамара сидели у окна и смотрели на уплывающую Москву с радостью и надеждой. Светлана хмурилась – сомнения не отпускали. Они ощущались как стиснутая пружина: мгновение – и она распрямится, больно ударив. Светлана привыкла к ожиданию этого мгновения перед болью. Она не любила приключений, и мечты у нее не было. Ее привычный мир напоминал тетрадку в клеточку: всё заключено в чёткие рамки, в каждой клеточке ежедневно появляется аккуратно выписанный знак.

– Девчаты, есть хотите? – спросила Тамара. – Я пирожков в буфете купила. – Она расстелила газету, оставленную старлеем, и принялась выкладывать пирожки из авоськи. – У меня много харчей было, но дядька-попутчик такой прожорливый попался, полкурицы зараз умял и пяток яиц. У самого только водка была, а я не пью. Объективно-принципиально. И шо мне было делать? Изо рта у него ту кýрку выхватывать?

– В Москве я останавливалась у знакомых, – сказала Елена. – Они мне с собой пряников дали.

Она не стала уточнять, что как свитер с шапочкой и шарфиком, так и черный и белый школьные фартуки для дочери хозяйки, которые Елена шила всю ночь, были платой за постой и пряники, годные разве что для забивания гвоздей. Приютивших ее москвичей нельзя было назвать ни душевными, ни щедрыми. Однако без их милости пришлось бы ночевать на вокзале. Не идти же в гостиницу. Гостиницы, рестораны – это другая жизнь. Жизнь, в которую таким, как она, хода нет.

У Светланы ничего съестного не оказалось. Не догадалась купить. Утром, сойдя с питерского поезда, отстояв очередь, она позавтракала в буфете Ленинградского вокзала. Доехала на метро до Белорусского, до четырёх пополудни сидела в зале ожидания, ожидая не столько поезда, сколько знакомого приступа. Приступа страха, приступа боли. Очень неловко, стыдно перед девушками. Есть-то хочется, несмотря на смятение чувств.

– К сожалению, ничем не могу вас угостить, – призналась она со вздохом. – Но я обязательно схожу в ресторан и куплю какой-нибудь еды.

Тамара и Елена принялись дружно ее отговаривать. Им еще ехать и ехать, катить и катить, успеет Света в ресторане раскошелиться. Там ведь цены! А на станциях будут торговки с пирогами, с молоденькой картошечкой, посыпанной укропом, с творогом и сметаной, с малосольными огурчиками, с жареной рыбой и котлетами. Первые яблоки «Белый налив», и черешня будут. Зачем же тратиться? Какой нормальный человек ходит в ресторан, когда ему под окна приносят свежее, домашнее и по доступным ценам?

Светлана слушала их молча, не возражала. Смотрела то на Тамару и Елену, сидевших напротив, то переводила взгляд на окно. И было совершенно ясно, что она поступит так, как считает правильным, и все аргументы «против» будут напрасны.

Она не могла объяснить добрым девушкам, что у нее есть заповеди. Не библейские, разумеется. Заповеди Светланы состояли из афоризмов, мудрых высказываний великих людей. И среди важнейших жизненных установок была следующая – человек за всё платит сам и потому он свободен. Это сказал Горький устами Сатина в пьесе «На дне». Светлана, при своей любви к порядку и неприятию случайностей, авантюр, сюрпризов, хотела быть свободной в заполнении клеточек каждого дня. Правда в месяцы, предшествовавшие принятию решения об отъезде, она всё чаще думала: «А человек, который не платит, но ворует, наживается на людском горе, разве он не свободен для своих подлостей?»

– Надо бы помыть руки, – сказала она наконец, чтобы ее молчание не выглядело демонстрацией превосходства.

Опытные путешественницы сообщили, что туалет откроют минут через сорок – гадить в пределах города нельзя.

Что ж, раз не удалось перевести разговор на санитарные нормы, Светлана зашла с другой стороны:

– Лена, вы так прекрасно одеты, вещи сидят на вас безукоризненно. Наверное, сшиты на заказ?

– Зашибись как сидят, – согласилась Тамара, запихивая в рот остаток пирожка. И предложила: – Девчонки, давайте на «ты», а то как буржуазные аристократки.

Светлана невольно хмыкнула. Буржуазные аристократки!

– Сама всё сшила, – пояснила Елена. – Своими руками. У нас в роду все женщины – рукодельницы. Шитье, вязание, плетение кружев. Моя мама – мастерица на фабрике индпошива. Так называется: индпошив, то есть индивидуальный. На самом деле там гонят убогий ширпотреб, противно смотреть. Мы, конечно, немного подрабатываем… Иногда.

– А моя мама, – встряла Тамарка, – пока мы в Кадиевке устраивались, в смысле загибались, откатчицей вахонеток на шахте работала, случалось, и в забой спускалась. Вахонетки гружёные, вы представляете? Все органы через нижнее и верхнее отверстие вылазиют. Потом ситуация стала выправляться. Сейчас мама кума королю. Работает в шахтуправлении, моет лестницы. Утром пришла на два часа, в обед снова час-два. В промежутках, конечно, не дрыхнет и маникюр не делает. Огород, стирка, уборка и готовка на шесть рыл: папа, мама, я и трое прожорливых братьев. Мамочка! Она у меня такая героиня!

– Моя мама умерла, – ровным голосом сказала Светлана. – Не в Блокаду. Полгода назад. От рака.

– Ах! – прикрыла рот ладонью Елена.

– Гадство! Как же ты?! – воскликнула Тамара.

– Я хорошо. Нормально. Как видите.

– Видим. – Вскочив неожиданно с места, Елена пересела на полку к Светлане, обняла ее и запричитала, как профессиональная плакальщица: – Ой, горе-то какое! Держись, милая! Горе горькое, да что теперь поделаешь!..

Тамара, навалившись на столик, схватила руки Светланы и начала их трясти. Это походило бы на страстное, двумя руками, приветствие, если бы при этом она не плакала и не бормотала: «Лышенько, ой лышенько!» Глядя на нее, зарыдала и Елена. Громко, по-бабьи, со всхлипываниями и подвываниями.

Тело Светланы дёрнулось не то от судороги, не то от икоты, будто выбивая тугую пробку, застрявшую не в сердце, в подвздошье. В сердце были пустота, мрак и отчаяние на грани равнодушия. Ощущалось это как рана, которая всё время побаливает, но жить с ней можно. Наконец плотину прорвало, и из глаз Светланы тоже хлынули слезы.

Девушки держали ее, пока не утихла дрожь.

Во время похорон мамы и на поминках звучало много соболезнований. Светлана машинально благодарила, глядя в землю. В глаза никому смотреть не хотелось. Пустота и мрак тогда только втекали ядом в сердце и удобно там располагались. Отчим шепнул, что все эти мамины подруги и коллеги на самом деле радуются, что страшная беда случилась не с ними.

Светлану оглушила бурная реакция девушек, чересчур эмоциональная, учитывая только что состоявшееся знакомство. Резкая, внезапная и неуместная. Однако неуместность эта оказалась благотворной. Она изгнала из сердца весь яд, подарив несказанное облегчение.

– А ну, пустите меня к себе! – велела Тамара, шмыгая носом. – Сами расселись, а я сбоку припёку?

Заставив девушек подвинуться, она протиснулась к окну. Теперь все трое сидели вместе. Светлана, стиснутая с обеих сторон объятиями Елены и Тамары, продолжала плакать, но уже без надрыва, тихонько, как бы из солидарности с коллективом. Из стопки постельного белья Елена вытащила наволочку, и она превратилась в общий носовой платок.

Вытирая слёзы, Елена говорила, что подгонит Светлане костюм по фигуре. Успеет, успеет, им же долго ехать. На швейной машинке, конечно, сподручнее, но и на руках нормально, она знает стежки, в Средние века швейных машинок не было, а форму солдатам шили – ткань быстрее расползётся, чем швы. Не говоря уж о мудрёных платьях женщин. Корсеты затягивали до полвздоха, это ж какая сила натяжения!

– У меня еще кошмарные сапоги! – пожаловалась Светлана.

Мама учила ее во всем и всегда полагаться только на себя. Не проси о помощи, если можешь справиться сама. Если не можешь справиться, разберись, так ли жизненно необходимо то, чего ты желаешь. Избегай долгов. Если все-таки задолжала, отблагодари втрое. Потеряй всё: до последней копейки, до нитки, до крошки, но останься независимой.

– Светка, не журись о сапогах, – высморкалась в наволочку Тамара. – Я их в окно выброшу, а ты оденешь мои туфли, если у тебя своих нема.

– Наденешь, – машинально поправила Светлана.

– Та хоть на руки натянешь. Ленка? Может, ты и сапоги умеешь подшивать?