Цветы молнии

Она берет печенье и идет к крыльцу, где ее ждут Белла и Руби.

* * *

Если Белла понятная и прозрачная, как стекло, то семилетняя Руби – матрешка, в которой живет бесчисленное множество маленьких сказочных принцесс, причудливых, разрисованных, покрытых глазурью, – одна загадочнее и непостижимее другой.

Стоит тебе обрадоваться, что разгадал ее, как на дне бледно-голубых глаз появляется новый образ.

Энди обожает свою малышку, но совсем не понимает ее. Вот нисколечко. Более непохожих внешне и по характеру людей невозможно представить. Энди списывает некоторые, вернее, почти все различия на кочевой образ жизни, который выбрала для себя и навязала дочке, и на собственные страхи и неудачи. Однако на самом деле Руби всегда была и, наверное, останется загадкой. Пазлом, в котором одновременно и слишком много, и слишком мало деталей.

Есть и еще две важные вещи. Первая: Руби хранит тайну, хотя мать отчаянно пытается это отрицать. И вторая – Энди по-прежнему не желает кое в чем себе признаваться. А вот гораздо более чуткая Белла, похоже, увидела все с самого начала, но так и не озвучила…

Горькая правда состояла в том, что Энди не хотела становиться матерью. А теперь с ней живет, дышит красавица-дочка – болезненное напоминание о прошлой жизни, такое же мощное и судьбоносное, как ударившая в Энди молния.

Материнская любовь Энди – это тоже матрешка: нечто многослойное, открывающее все новые и новые чувства, рвущиеся из самой глубины сердца.

Толком и не взглянув на мать, Руби проносится мимо – к автомобилю, полному других привезенных из города сокровищ. Энди провожает ее взглядом и качает головой.

– Опять собака, – хмыкает Белла.

– Да нет там собаки.

– Я знаю, – смеется она. – Ты знаешь. А она – нет. В этом и прелесть детства, когда ты еще совсем маленький…

– В чем прелесть? В постоянных разочарованиях?

– В предвкушении, mija[6]. В надежде, – снова улыбается Белла, мягко, смиренно. Она ждет, пока Энди достанет из холодильника тяжеленные коробки с печеньем и передаст их ей. Сама Белла к пластиковой сумке прикасаться не хочет, пусть Энди и отмыла ее перекисью. – Ты ведь тоже была ребенком. – Белла устраивается на деревянном крыльце и начинает медленно и аккуратно разворачивать сладости. На ней бутылочно-зеленая юбка, стилизованная под сари, и футболка с турне рок-группы Fleetwood Mac в 2009 году. – И я тебе гарантирую, скоро у нас появится собака. Непременно.

– Ты хочешь, чтобы, пока меня нет, с Руби сидела собака?

Белла задумчиво жует печеньице и протягивает Энди еще одно.

– Я правда считаю, что животные гораздо лучше людей. Веришь, у меня когда-то была колли? Прямо как в мультике. Такая симпатяга… Назвали Стиви, чтобы у нас была своя мисс Никс[7]. – Белла оттягивает на груди футболку. – Но не судьба. У меня теперь аллергия, и от шерсти я не могу дышать. Да и тяжко здесь собакам. Слишком жарко, слишком много кактусов, слишком много змей и скорпионов. – Белла машет рукой на дикий пейзаж, обрамленный горами. – Повсюду овраги и ущелья. Помнишь Джоанну и Дрю Барбур?

Энди познакомилась с ними, когда только-только приехала сюда с Руби в нагруженном вещами авто. Пара оказалась на несколько лет младше. Он увлекался то ли технологиями, то ли финансами, у него были огромные умные карие глаза, обычно грустные или просто опущенные вниз, когда Дрю хмурился. А его спутница страдала и от фибромиалгии, и от анемии, и от аксиального спондилоартрита, и от электромагнитной сверхчувствительности; и в доме, и на улице всегда носила большие солнечные очки. Парочка где-то вычитала про Нью-Корнелию, и Джоанна настояла, чтобы они переселились из Сиэтла в пустыню. Дрю, наоборот, здесь не нравилось: он скучал по зеленым деревьям, прохладной погоде и дождю, по друзьям и той жизни, которую выстраивал до Нью-Корнелии. Они вечно ссорились. Через три-четыре недели после приезда Энди – и через десять месяцев после своего собственного – они вдруг вскочили рано утром, наскоро собрались и были таковы, бросив небольшой участок земли и дорогущий трейлер.

Люди нередко спонтанно отсюда сбегали. Нью-Корнелия никого не щадила.

– У них было две собаки, – продолжает Белла. – Маленькие, по-моему, таксы. Я точно помню, что Джо их любила сильнее, чем своего мужика. Правда, и он под конец к ней охладел. Он ведь с самого начала ненавидел Нью-Корнелию.

Она закрывает глаза, смакуя печенье.

– А мне здесь нравится, – пожимает плечами Энди.

– Конечно, ты ведь обустраиваешь жизнь, работаешь. А вот Руби… Она просто теряет время. – Белла прищуривается, разглядывая что-то на горизонте, там, где небо встречается с кактусами. – Дрю никогда Джо не верил, ну честно. Считал, что все ее болезни… надуманные. Сомневался, что она на самом деле хилая. Так сильно любил ее, что отправился с ней в Нью-Корнелию, а в итоге воспылал таким отвращением, что дал деру. – Белла тянется за новыми и новыми печеньями. – В общем, тебе придется купить девочке собаку, и тогда вы отсюда уедете. Ты ведь не можешь вечно держать дочку здесь, иначе она тебя возненавидит. Она особенная, красивая, понимаешь, Энди? С этим не поспоришь. Ей здесь очень одиноко… мы-то все не от мира сего.

– Да брось, – смеется Энди. – Ты абсолютно нормальная.

– Расскажи это Дрю Барбуру.

Энди не удосуживается даже кивнуть: Руби наконец убедилась, что в машине нет никакой собаки с красным бантом на шее, и теперь отрешенно копошится среди других покупок. Ирландское спиртное и американское пиво для Уэйлена. Книги и журналы по садоводству – для Стива. Новая посуда – для Тэбби. Для Эрвина и Лии – бакалея: все по длинному и очень подробному списку, который Лия тщательно составила и вывела невероятно красивым почерком.

До Энди и Беллы вдруг доносится восторженный возглас: Руби наконец находит два подарочка и для себя – книжку Джулии Куо «Светящиеся в ночи существа» с фосфоресцирующими картинками и здоровую пачку M&M’s с арахисом.

Смех Руби – сам по себе отдельное существо, энергичное, яркое. Живое. Совсем мимолетное – Энди редко его слышит. Она стрижет Руби очень коротко – так за волосами легче ухаживать – и одевает ее в мальчишеские вещи из секонд-хендов. У Энди есть на то миллион причин и объяснений, но порой она не узнает собственную дочь, не понимает, в кого та превращается. Маленькая девочка живет как беглая преступница, хотя и не сделала ничего плохого.

Белла права: Руби здесь не место. Она теряет время зря, отбывает незаслуженное наказание. И если такое существование приемлемо для Энди, то для Руби – нет. Больше так жить нельзя.

– А у тебя как дела? – спрашивает Энди.

– Ой, потом мне аукнется… – Белла по глазам собеседницы понимает, что та будет извиняться, и отмахивается. – Нет, ты тут ни при чем. Просто мне все сложнее и сложнее отгораживаться от мира. Он… наступает, его слишком много. Но я люблю проводить время с Руби – это того стоит. С тобой мне тоже нравится, к тому же ты привозишь вкуснющие печеньки. – Белла неохотно сворачивает пакет. – Да и другим нужно, чтобы ты ездила в город. Я переживу.

Пережить-то она переживет, но остаток дня проведет на потрепанном диване в трейлере, свернувшись в позу зародыша, дрожа и корчась в приступах рвоты. Голову пронзит такая боль, будто в череп вкручивают винты, отчего даже дышать тяжело: тошнит. Тонкие стены начнут сжиматься, тело все покроется потом, будет бросать то в жар, то в холод, в ушах зашумит. Вот так Белла и переживет. Энди видела ее и в совсем плохие времена, когда дела обстояли и вправду хуже. Поэтому Энди надеется, что общение с Руби и печенье – достойная плата за такие страдания.

– Будет дождь, – говорит Белла, встает, потягивается и принюхивается к ветерку.

Энди смотрит в ярко-голубое безоблачное небо, гладкое, как шелк.

– Запах земли, петрикор называется. Возникает, когда озон соединяется с эфирными маслами и той штукой, геосмином, – в общем, во время дождя. Молния насыщает воздух озоном, а капли несут его к земле.

– Ты это знаешь, потому что… – Белла едва заметно показывает на голые руки Энди, покрытые шрамами.

– Именно. – Энди тоже поднимается и свистит Руби, мол, я иду. – Каждая капелька дождя – это крохотная гроза. В них всех есть искра от молнии.

– Красиво. Но я чую дождь задолго до того, как он выпадает, mija. Задолго до грозы.

Энди нравится, как Белла ласково зовет ее mija – «дочь моя», – и не находит в себе сил признаться, что тоже ощущает запах урагана. Он еще за горами, в нескольких милях, и его пока не видно, однако иссушенная зноем земля уже раскрывает пыльные объятия для влажного воздуха и выпускает в небо облачко метаболитов актинобактерий[8]. Сильный ветер далеко-далеко разносит этот терпкий горький аромат. Каждый день и каждую минуту где-то в мире идет дождь. А где-то даже гроза.

Энди обнимает Беллу. Та отвечает, и в ее тонких руках чувствуется неожиданная сила. Энди тянет подругу за футболку.

– Слушай, а ты правда общалась со Стиви Никс?

Белла только с улыбкой подмигивает, насвистывая знакомую, как запах дождя, песенку, и удаляется в трейлер.

Глава 3

ЛОРМАН, МИССИСИПИ

Линнея Рен ненавидит дождь, а сейчас такой мощный ливень, будто на небе прорвало трубы.

Дождь упрямо хлестал, когда она уезжала с Аданом Рио из Нью-Йорка в Шарлотт, потом в Атланту, а затем и в Нашвилл, где след оборвался и им пришлось два дня сидеть на месте, пока напарник кому-то звонил, задействовал связи, творил чудеса, – и дальше в путь.

А все потому, что Эбби Уолден хотела стать певицей. Хотела стать звездой.

Уильям Уолден в течение многих лет записывал, как дочь поет, и Линнея послушала эти треки: Эбби бесспорно обладала талантом и дала бы фору любому завсегдатаю караоке. На ранних кассетах у нее был нежный звонкий голос, немного робкий и искренний; затем в нем появилась грустинка. На звезду кантри-музыки Эбби не тянула, но не говорить же такое в лицо девятнадцатилетней мечтательнице? Вот и сенатор Уолден отмалчивался: слишком много лет ушло на уроки вокала и гитары, на слезы и истерики, на мелкие неудачи и откровенные провалы.

Для такой молоденькой девушки – целая жизнь.

Линнее и Рио следовало бы прямо с Нашвилла и начать, хотя об этом они еще сто раз поспорят. Возможно, она сама станет спорить, даже злиться и повышать голос – Линнея уже научилась лучше себя контролировать, но до титанического спокойствия ей безнадежно далеко, – а Рио будет лишь молча кивать в такт, пока она не пробушует и не затихнет, как летняя гроза. Природа так устроена.

Однако нынешний библейский шторм и не собирался стихать: он преследовал их всю дорогу, с неба хлестал настоящий водопад, отчего Миссисипи вышла из берегов, затопила дома и шоссе и лишила Восточное побережье электричества.

Черт, как же Линнея ненавидит дождь – и то, что он порой обнажает.

* * *

Она отрывается от игры на телефоне и видит, как Рио подзывает ее жестом.

Напарник стоит под навесом морга округа Джефферсон и, докуривая сигарету, разговаривает с местным коронером Джерри Ли. Насколько Линнея знает, Адан Рио вообще-то никогда не дымил, а сегодня вдруг превратился в заядлого курильщика; завтра он наденет уже новую маску. Рио хамелеон: неплохо говорит на трех языках, а то и больше, но куда лучше ему удается считывать людей и узнавать о них уйму информации – нужно лишь расположить их к себе. Он не играет роль, не прикидывается, никому не подражает; у него удивительный природный дар быть простым, настоящим и искренним, без налета фальши. Рио уже двадцать минут стоит на крыльце, общается с коронером и курит так, будто много лет не выпускает сигарету изо рта. Мужчины прячутся от ливня под неуместно веселеньким полосатым навесом морга, и Адан терпеливо объясняет, что они с Линнеей – бывший федеральный агент и экс-полицейский, переквалифицировавшиеся в частных сыщиков. Рассказывает, что привело их из Нью-Йорка аж сюда, в Лорман, штат Миссисипи.

Говорит, кого они ищут и зачем.

Тактика сработала: пусть они и не представители власти, а их лицензии частных детективов не дают как следует развернуться в правовом поле, Джерри Ли все равно согласен им помочь, хотя и сильно рискует, раскрывая конфиденциальную информацию.

Не то чтобы Линнея не умеет произвести приятное впечатление… Просто в паре с Рио она полагается на другие навыки и таланты – или же так было раньше.

Линнея открывает дверь «Эксплорера», оказываясь лицом к лицу с ледяным дождем, и подглядывает, как Рио бросает последний окурок на сырой тротуар, придавливает ботинком, а затем поднимает и его, и все остальные и убирает их в карман куртки.

Хмуро качает головой, и Линнея догадывается, какой цели напарники добились, а какой – нет.

Через две недели и почти две тысячи миль они наконец отыскали Эбби Уолден.

* * *

Несмотря на все что с ней случилось, она красива даже по прошествии нескольких дней.

Рост выше среднего, если измерять от голых шершавых пяток до макушки. Светлые волосы до плеч. Кожа в веснушках и с побледневшим летним загаром выглядит живой и сияющей даже в безжалостном свете прозекторских ламп.

Эбби нашли лежащей лицом вверх и с открытыми глазами – теперь веки мирно опущены.

Линнея не теряет времени даром и аккуратно пролистывает и напечатанный отчет коронера, и рукописные заметки. Хоть Джерри Ли кое-что опустил, где-то схалтурил, да и вообще работал наспех, с его выводами невозможно не согласиться – их Линнея и перескажет сенатору Уолдену, когда придет время.

Она тихонько и ловко делает жуткие фото – без лишних эмоций и без особого почтения к мертвой.

Линнея не черствая, нет. Когда-то ее считали вспыльчивым, взрывным человеком, и даже было время, когда подобная сцена встряхнула бы в ней целый калейдоскоп… взрывных эмоций. Но с тех пор много воды утекло. После того как Рио спас ее из амбара в Ратер-Глене, она провела долгие тихие месяцы в медцентре Лэнгон при Нью-Йоркском университете, потом в больнице Грейси-Сквер, а затем вернулась к работе, уже обретя новый навык: прятать эмоции в дальний угол, а внешне оставаться совершенно невозмутимой – этакий человек в футляре.

Как однажды сказал ее отец-моряк, ею теперь можно гвозди забивать. У Линнеи появился талант, волшебный трюк в духе Адана Рио – умение так ловко раскладывать все по полочкам, чтобы окружающие видели только то, что им показывают.

При виде жестоко убитой и брошенной Эбби Уолден Линнея вскипает от бешенства. Вечером она залезет под душ в отеле, открутит горячий кран на максимум и будет стоять под обжигающими струями в попытках заплакать (не получится) и притупить вечно ноющую боль от ран и шрамов, которая никогда не проходит. Однако в моменты пронзительной искренности, как сейчас, Линнея уже может сдерживать нарастающие внутри гнев и ярость, укрощать их, сосредоточивать в луч и направлять на нужную цель. Ее злость теперь не бомба, которая сносит все вокруг, а лазер.

Почти всегда.

Тем не менее ей тяжело не содрогаться и не охать при виде следов на руках Эбби. От кончиков пальцев к запястью, а затем – к локтю поднимаются тонкие ветвящиеся линии, похожие на ожоги. Линнея не сразу догадывается, что этот узор повторяет подкожную капиллярную сетку, как будто кровь загорелась безжалостным пламенем прямо внутри. Линнея не знает, какая патофизиология здесь сработала, не может объяснить, откуда взялись такие следы и почему до сих пор не исчезли, ведь из Эбби Уолден слили всю кровь. Полностью.

– Я знаю, – говорит Джерри Ли, заметив, что Линнея навела объектив айфона на руки Эбби и снимает их крупным планом. – Вернее, лучше сказать, что не знаю.

Джерри Ли – коренастый смуглый мужчина с маленькими темными глазками и длинными волнистыми, неестественно светлыми волосами; такие нелепые прически давно никто не носит. Он похож на безнадежно стареющего гитариста из южной рок-группы. Линнея знает, что у него нет медицинского образования, а до назначения на пост окружного коронера он двадцать лет заведовал похоронным бюро. Джерри и теперь продолжает там подрабатывать, когда в морге Миссисипи не так много мертвых тел, которые нужно исследовать. На патологоанатома или судебного медика Джерри даже для галочки не учился, но, как и Линнея, на трупы насмотрелся достаточно. Пожалуй, слишком насмотрелся.

– Не знаю, откуда у девочки такие отметины, и не знаю, как они называются. – Он осекается, пожимает плечами и смотрит на свои собственные мясистые, покрытые мозолями ладони. – Пока вы сюда не приехали, я понятия не имел, как ее звать.

– Посмертные? – спрашивает Рио из угла, где до сих пор молча стоял, скрестив руки на груди так, чтобы куртка «Кархартт» скрывала татуировки, которые у него до самых запястий.

У Эбби Уолден тоже есть наколки. На плече – бабочка с гигантскими крыльями, на левом бедре – крошечный улыбающийся череп, а на правом – единорог в ковбойской шляпе, вставший на дыбы.

Линнея осторожно оттягивает нижнюю губу Эбби – там обнаруживается надпись «слабо́?».

Отец девушки объяснил, что она набила это незадолго до побега из дома и даже не пыталась скрывать.

Джерри Ли переводит взгляд с Рио на Линнею и обратно, гадая, к кому обращен вопрос.

– Ну, что ж, мне кажется, она так прогорела, когда умерла. Ее сюда привезли, подозревая передоз. Хотя на передоз не похоже.

Однозначно не он, думает Линнея.

– Там, где ее нашли, ничего не горело, – уточняет коронер. – По крайней мере, я ничего такого не увидел ни на месте, ни в полицейском отчете.

Эбби нашли неделю назад примерно в сорока милях отсюда, в зоне отдыха Норт-Фолк-Коул-Крик. Линнея и Рио тогда были еще в Нашвилле – бежали по ускользающему следу девушки.

И вот сейчас Линнея не может отвести глаз от пугающе красивых, нереальных узоров – тоже своего рода татуировок, запечатлевших один-единственный жуткий момент, как на старых фотографиях. Она не в силах представить, сколько жара, энергии и давления понадобилось, чтобы так изрисовать кожу Эбби.

Зато представляет, что́ эти линии ей напоминают – давно знакомые образы и картины, которые, похоже, останутся у нее в голове до конца жизни. Линнея и сама была героиней таких сюжетов.

– Следы борьбы, – говорит она, убирает айфон и накрывает Эбби простыней. – Она получила эти раны в борьбе с убийцей.

* * *

Через десять минут они с Рио сидят в прокатном «Эксплорере» и смотрят, как Джерри Ли под дождем закрывает морг. В зубах у коронера зажата очередная сигарета.

– Ты ему приплачиваешь? – интересуется Линнея.

Сенатор Уолден отошел от дел, растерял былое влияние, тем не менее остался при больших деньгах. И велел своим сыщикам найти дочь любой ценой.

– Да, и щедро. – От Рио разит табачным дымом. Дым облаком окружает Адана, повисает между ними. – Как в отель приедем, вечером позвоню Уолдену.

– Подожди лучше до завтра. Мне надо привести мысли в порядок. Тогда и наберем. Вместе.

Рио кивает. Когда нужно, он может быть очаровательным, общительным и теплым, но это нетипичная для него температура. Обычно он градуса на три холоднее: стоит им остаться вдвоем, наедине, как в нем проявляется настоящий тихий интроверт. Однажды Адан признался: с ней он может быть собой, ведь в ее обществе ему спокойно и комфортно, она нормально воспринимает молчание и не пытается его нарушить. Впрочем, Линнея всегда говорила за них обоих. Рио любит сдерживать эмоции, а Линнея – выплескивать их, выливать на него, причем постоянно. Он – пассивность, она – движение, она постоянно в движении. Даже сейчас, несмотря на лекарства, заглушающие множество навязчивых образов и голосов, ей нравится чем-то занимать руки: она вечно что-то вертит, играет с ручкой. Мозг ей тоже надо загружать, чтобы не зацикливаться на чем-нибудь и не накручивать себя.

– Хочешь обсудить?

Она давно гадала, когда он предложит обдумать вероятную цепочку событий, из-за которой Эбби сейчас лежит под простыней на прозекторском столе в морге.

– Не очень, – коротко отвечает Линнея. Вздыхает, аккуратно массирует веки, виски – неосознанный жест и нехорошая новая привычка, от которой никак не избавишься. – Ну да ладно. Что ты думаешь насчет тех отметин?

Рио вглядывается темными глазами в дождь и наконец выдает:

– Мировое дерево.

– А что это?

– Иггдрасиль. Мировое дерево. Из скандинавской мифологии или космологии. Что-то вроде символа. Огромное священное дерево, которое соединяет, ну… все, – пожимает плечами он. – Других ассоциаций у меня нет.

Символ. Тотем. Послание.

– И откуда ты столько всего знаешь? – качает головой Линнея.

На губах Адана появляется привычная неуловимая улыбка.

– Я читаю. Много читаю. – Рио что-то ищет в смартфоне, отправляет ей, и ее мобильный вскоре тихонько дзинькает. У напарников по два телефона: один – для всех, другой – личный, только для них. Такая система принята в ФБР, и они, уйдя оттуда, не захотели ее менять, даже пока Линнея лежала в больнице. Даже пока они не знали, вернется ли она к работе. – Прислал тебе кое-какую инфу.

– Потом посмотрю, – отмахивается Линнея. – Мне нужно в душ. Мне нужно выпить. Мне нужно позвонить Дэну и детям.

Рио убирает мобильный. Вроде хочет что-то сказать, затем передумывает и меняет тему.

– Тогда здесь мы закончили. – Никаких вопросительных интонаций.

– Мы нашли, что искали. – Линнея заводит «Эксплорер». – Пора домой.

Глава 4

НЬЮ-КОРНЕЛИЯ, АРИЗОНА

– В магазине не было всего, что ты просил, но, надеюсь, тебе пока и этого хватит, – говорит Энди Стивену, вручая ему стопку книг и журналов по садоводству, купленных в Тусоне. Смотрит, как он водружает их на стол возле трейлера и раскладывает, словно пасьянс.

После того как в Стивена Чао ударила молния, мир для него стал лишь картинкой из цветных линий.

Однажды Стивен поведал Энди: у него такое ощущение, будто он видит все через странную плотную голограмму, словно жизнь превратилась в виртуальный конструктор. Стивен никогда не интересовался математикой или компьютерами, разве что видеоиграми. А потом молния пробила дырку в его левом глазу, и мужчину на два месяца погрузили в искусственную кому. Очнулся он с перепрошитым мозгом, способным членить действительность только на геометрические фигуры и сложные формулы.

Сначала Стивен взялся доказывать гипотезы Римана и Коллатца[9]. Теория музыки тоже подчиняется математическим законам, и он вдруг обнаружил, что умеет играть на фортепиано: развитая благодаря компьютерным играм координация пригодилась, когда он нажимал на черные и белые клавиши «Стейнвея». На какое-то время у него еще развилась графемно-цветовая синестезия: при взгляде на некоторые числа Стивен видел цвета. Четверка была зеленой, семерка – фиолетовой. Светящиеся линии и цифры, загадочная музыка, математика в голове… Он жил словно в яркой видеоигре, навечно запертый в виртуальной реальности.

Потрясенные доктора сначала в Чикаго, а потом в Нью-Йорке назвали это синдромом саванта, чудом, одним из самых невероятных, потрясающих случаев в науке, может, даже уникальным явлением, которое не видел и не изучал никто нигде и никогда.

Стивен признавался, что живет в аду.

– Круто, очень круто, – бормочет он, листая одну из книг, где со страниц на него смотрят всевозможные яркие растения.

– Ты правда думаешь, что такая флора здесь приживется? – Энди смотрит в томик через плечо друга.

Здесь – это не только в Нью-Корнелии, но и во втором трейлере Стивена, который тот за последние несколько месяцев превратил в тропическую оранжерею. Последняя идея фикс – выращивать хищные растения. Она скоро пройдет: Стивен меняет увлечения как перчатки – это побочный эффект, сказавшийся на мозге, который после удара молнии, едва не убившего хозяина, переродился и зажил собственной жизнью. Случилось что-то вроде короткого замыкания в электрощитке: разряд выбил сотни предохранителей и включил тысячи других, о существовании которых никто и не слышал. Впрочем, Энди прочувствовала такое на собственной шкуре.

У них со Стивеном есть точки соприкосновения, каких нет больше ни у кого, дружба, зародившаяся задолго до Нью-Корнелии, – в другое время, в другом месте, далеко отсюда.

В Техасе. В клубе «Черный свет».

– Легко уж точно не будет. Хотя у меня получается, – мотает головой Стивен, когда она с сомнением поднимает бровь и косится в окно на другой загадочный трейлер. – И нет, я пока не готов показывать. Но покажу. Скоро. Очень скоро.

– Кстати, о скором, – улыбается Энди, привыкшая к его торжественным презентациям, – я уже заходила к Эрвину и Лии, и они собираются устроить междусобойчик. Придешь?

– Конечно. – Он убирает со стола новые книги и журналы, чтобы освободить место. – Как съездила?

– Как всегда, хорошо, тихо, – немногословно отвечает она – да и зачем вдаваться в детали? Стивен и так все понимает. – Надо бежать. Руби сейчас в машине, торопится быстрее съесть M&M’s, пока не растаяли, и листает книжку, которую ты посоветовал.