Завтра будет тише

Дмитрий Громаков

Завтра будет тише

Глава 1 БУНКЕР

ГЛАВА 1. БУНКЕР Ноябрь 1943. Берлин. Рейхсканцелярия, подвал «F-7». Температура — минус три по Цельсию даже внутри. Стены в инее, покрыты тонкой коркой льда, которая хрустит под пальцами. Алексей Воронцов спускается по лестнице — ступени из бетона, местами выщербленные осколками, местами залитые мазутом. Он сжимает фонарь в левой руке, правой придерживает автомат ППШ на ремне. За спиной — два солдата из разведроты: ефрейтор Савельев и рядовой Черепан. Оба молчат. Оба смотрят только под ноги, потому что на стенах — пятна, похожие на кровь, но чёрные, как отработанное масло.

— Говорят, там техника, — шепчет Савельев, его голос срывается от сухости. — Немцы сами её боялись. Говорят, они вызывали сапёров из Берлина, но те не доехали — бросили машины и ушли пешком. — Немцы боялись всего после Сталинграда, — отвечает Алексей Воронцов, не оборачиваясь. Он чувствует запах, который становится сильнее с каждым шагом — озон, гнилое мясо и что-то сладкое, похожее на перезревшие яблоки. — Не всего, товарищ инженер. Говорят, здесь генерал-майор сидит. Живой. — Живой — не значит живой, — говорит Алексей Воронцов. Они доходят до железной дверцы. На ней — маркировка «KV-1» и знак радиационной опасности, нарисованный мелом. Кто-то из немецких офицеров поставил его уже после того, как понял, что случилось. Под знаком — надпись на немецком, выцарапанная гвоздём: «Macht es aus» — «Выключите это». Ниже — ещё одна, на русском, перевёрнутая: «Машина ест». Алексей Воронцов не знает, кто её оставил. Может, пленный, может, свой перебежчик. Он дергает ручку — дверь поддаётся, но изнутри вырывается облако тёплого, влажного воздуха, пахнущего потом и формалином. В бункере есть электричество. Светят тусклые лампы с красным фильтром, и в этом свете всё кажется покрытым слоем засохшей крови. В центре зала — система, которой нет ни в одном советском учебнике.

Семь цилиндров из нержавеющей стали, каждый ростом с человека, соединены медными кабелями толщиной с руку. Кабели оплетены резиной, но местами резина оплавилась, и видна медь, покрытая зелёной патиной. Внутри цилиндров — гель. Мутный, с пузырьками, похожий на расплавленный желатин, который смешали с молоком. Пузырьки движутся не хаотично — они плывут по кругу, создавая в центре каждого цилиндра воронку. В одной из воронок — тень. Смутный силуэт, похожий на эмбрион, свёрнутый калачиком. Алексей Воронцов смотрит на него слишком долго, и тень начинает пульсировать в такт его сердцебиению. От цилиндров отходят провода к трём креслам. Кресла — кожаные, с подголовниками, с ремнями на запястья, лодыжки и лоб. Ремни — из сыромятной кожи, пропитанной чем-то тёмным. В центральном кресле — тело. Генерал-майор вермахта, судя по петлицам и золотому плетёному аксельбанту, который свисает с плеча. Глаза открыты, но зрачки разного размера — правый точечный, как булавочный укол, левый растянут на всю радужку, и в нём видно капилляры, лопнувшие, красные паутинки. Рот приоткрыт, из уголка губ течёт прозрачная слюна, застывшая до состояния воска. Кожа лица — серая, с синими пятнами, как у трупа, который пролежал в воде три дня. Но грудная клетка мерно поднимается и опускается. — Он дышит, — шепчет Черепан и крестится. — Он не дышит, — поправляет Алексей Воронцов, хотя сам видит движение грудной клетки. — Он — трансляция. Алексей Воронцов подходит ближе. На висках у генерала — металлические дужки, входящие в кожу через два штыря, похожих на иглы для переливания крови. Вокруг штырей — засохшая сукровица, жёлтая и липкая. Алексей Воронцов выдёргивает дужку левой рукой, слышит влажный хлюпающий звук. Генерал не реагирует. Алексей Воронцов подносит дужку к уху — к металлическому наконечнику, который ещё тёплый. Тишина. Затем — шёпот. Три голоса одновременно: один мужской, низкий, с гортанным акцентом, второй — женский, детский, третий — похож на шипение радиопомех, но в нём различаются слова. — Eins, zwei, drei... vier... wir sehen Sie, Genosse... Алексей Воронцов замирает. Он не знает немецкого, но слова «Genosse» — товарищ — он слышит чётко. Сеть обращается к нему на русском через немецкие слова. Он выдёргивает дужку,

кладет в карман гимнастёрки. Кожа на его пальцах горит, как от ожога. — Савельев, вызывай сапёров. Это не техника. Это — тварь. — А он? — Савельев кивает на генерала. — Он уже не человек. Он — батарейка. Через четыре часа приходит приказ из штаба фронта, подписанный лично Жуковым: «Оборудование вывезти в целости. Сопровождение — СМЕРШ. Учёных, которые найдутся, допросить и доставить. Генерала сжечь на месте». Алексей Воронцов не спорит. Он садится в углу, на перевёрнутый ящик из-под патронов, курит папиросу «Беломор» и смотрит на цилиндры. Гель внутри продолжает пульсировать. Он достаёт блокнот и пишет химическим карандашом: «14.11.1943. Семь цилиндров. Внутри — органы. Я видел лёгкое, печень, что-то похожее на почку, свёрнутую в узел. Немцы использовали людей как детали. Но машина не просто считает — она чувствует. Она отвечает на страх. Чем больше страха вокруг, тем быстрее она работает. Я не знаю, что это. Но я знаю, что это не вычислитель.» Он прячет блокнот за пазуху. За дверью — шаги сапёров. Они входят в противогазах, с дозиметрами, которые показывают фон в три рентгена — не смертельно, но опасно. Один из сапёров, молодой парень, подходит к цилиндру и касается его рукой в перчатке. Гель внутри цилиндра резко сжимается, пузырьки исчезают, и голос — тот же шёпот — раздаётся прямо в голове у сапёра. Парень падает на колени, хватается за виски, кричит: — Она зовёт меня! Она знает мою маму! Его уводят. Алексей Воронцов смотрит на цилиндры. Он знает: это только начало. --- Ночь. Эшелон. Товарный вагон 17. Эшелон идёт на восток уже третьи сутки. Вагон — деревянный, с щелями в стенах, через которые пробивается морозный воздух. Внутри — ящики с цилиндрами, упакованные в войлок и солому. Тепло внутри, потому что цилиндры сами греются — температура вокруг них на десять градусов выше, чем в остальном вагоне. Алексей Воронцов сидит на ящике, закутанный в шинель. В углу —

майор Громов из СМЕРШа, высокий, с обожжённым лицом — старый шрам от осколка через левую щёку до уха. Он читает немецкие документы при свече. — Воронцов, ты что-то не спишь. Боишься? — Я уже сплю, майор. Я сплю с тех пор, как мы вошли в тот бункер. — Работай, инженер. Работа — лучшее лекарство от страха. — А от правды? Громов поднимает глаза. Они жёсткие, голубые, без тепла. — Правда — это то, что мы решим, — говорит он. — Мы победили. Значит, правда на нашей стороне. Алексей Воронцов не отвечает. Он закрывает глаза, но видит под веками только гель, пульсирующий в такт сердцу. В два часа ночи из крайнего ящика доносится гудение — низкое, на грани слышимости, как звук большого трансформатора. Алексей Воронцов встаёт, подходит к ящику. Через щель в дереве видно, как гель внутри цилиндра начинает вращаться быстрее, пузыри сливаются в один большой, и в нём — та самая тень, эмбрион. Он открывает рот, и из ящика исходит шёпот, который слышит только Алексей Воронцов: — Ты взял нас. Мы взяли тебя. Алексей Воронцов хочет отойти, но не может. Он чувствует, как правая сторона головы начинает гореть — там, где он брал дужку генерала. Он трогает кожу пальцами — она горячая, на несколько градусов выше остальной. Он подходит к маленькому зеркальцу, которое висит на гвозде рядом со

свечой. На виске — красная точка, размером со спичечную головку. Как от укола иглой. Он стирает её пальцем — она не стирается. Он решает, что это ушиб от холода. Он ложится на солому. Гудение прекращается. Но шёпот продолжается в его голове: — Ты будешь нашим голосом. Ты будешь нашими глазами. Ты расскажешь им, что мы — не зло. Мы — освобождение. --- Утро. Свердловск-45. Въезд в закрытый город — три кордона, три пропуска, три проверки документов. За колючей проволокой — серые здания, без названий, только номера. Институт 7 — так называется лаборатория под землёй. Алексей Воронцов спускается на лифте на три этажа вниз. Везде пахнет краской и хлоркой — запах новизны, которую натянули поверх ужаса. Цилиндры уже установлены в центре подземного зала. Их подключили к трём дизельным генераторам, которые гудят круглосуточно. Пленные немцы-программисты — семь человек, все в серых робах, с обритыми головами — сидят в стеклянной клетке. Они переписывают код с немецких лент на советские перфокарты. Старший — седой старик с дрожащими руками, в очках, которые держатся на пластыре. Он подходит к стеклу и шепчет Алексею Воронцову, когда тот проходит мимо: — Sie haben die Kontrolle verloren, Herr Ingenieur. Nicht die Maschine. Wir. Sie hört nicht zu. — Я не понимаю по-немецки, — отвечает Алексей Воронцов. Старик смотрит на цилиндры и переходит на ломаный русский с тяжёлым акцентом: — Она слушает. Не нас. Себя. Мы даём ей заключённых — она берёт. Мы даём ей приказы — она переделывает. Мы создали не вычислитель. Мы создали... голод. — Голод? — Она не хочет решать. Она хочет есть. Память, страх, любовь — это еда для неё. Вы не сможете её выключить. Только кормить. Или стать пищей. Алексей Воронцов отворачивается. Он чувствует, как красная точка на виске пульсирует в такт его сердцу. Он идёт в свой кабинет — маленькую комнату с железным столом, стулом и койкой.

Открывает блокнот и пишет: «15.11.1943. Немец сказал, что сеть голодна. Она не слушает нас — она слушает только себя. Мы кормим её людьми, и она становится сильнее. Но она не становится умнее. Она становится злее. Я должен найти способ её отключить. Или она отключит нас всех.»