Сообщники

Когда я вернулась к барной стойке, в компании Оскара и Хлои уже был Ноа.

— Ребят, нужно отойти, — мой голос дрожал. Я до конца не верила, что все слухи оказались правдой.

— Людо, всё в порядке? — спросил Ноа.

— Сейчас всё увидите.

Мы вышли на улицу. Было очень холодно и сыро. Увиденное шокировало троицу.

— И что мы будем делать? — Спросил Оскар.

— Конечно расскажем декану! Доказательства имеются. Жену с детьми только жалко. — сказал Ноа.

— Сейчас не время. Нужно подождать. У Людовики могут возникнуть проблемы, если его не уволят. Он итак к ней неровно дышит, — возразила Хлоя, — помните Мэг? Её отчислили после того, как она пожаловалась декану на преподавателя по латыни за то, что он занижал ей оценки и унижал при всех. Но она не знала, что они брат и сестра, фамилии только разные, декан Митч замужем.

После этой вечеринки моё отношение к Хейсу сильно изменилось. Я стала искать подвох во всем: взгляды, «случайные» прикосновения. Я жила целый месяц, как на минном поле.

В октябре произошло событие, о котором в будущем я сильно пожалею. Была очередная лекция профессора Хейса. Он как обычно опоздал, а когда вошёл, громко постучал ладонью по столу, привлекая к себе внимание, которое в тот момент он так хотел получить, а после сказал следующее:

— Доброе утро, хочу сообщить вам всем о том, что мне выпала возможность выбрать одного из вас в качестве ассистента в моём исследовательском проекте. Я долго думал над идеальным кандидатом. Это будет Людовика Росси. Вы не возражаете?

Я была в полном шоке. Мне казалось, что он выберет ту девушку, которая так отчаянно пыталась привлечь его внимание. Но он выбрал меня. Недолго сопротивляясь и подбирая идеальную отмазку, я решила согласиться, потому что боялась, вдруг профессор Хейс нажалуется декану и меня отчислят или он вообще будет гнобить меня весь год.

После пар я договорилась встретиться с ребятами дома у парней, где была впервые. Это была трехкомнатная квартира в спальном районе в двадцати минутах пешком до университета, но они всегда передвигались по городу на машине Оскара — красный плимут фьюри, точь-в-точь как в книге «Кристина». В квартире был порядок, на моё удивление. Комната Ноа, где мы сидели и ели китайскую лапшу, было много постеров хорроров разных эпох, коричневый диван и телевизор, который всегда был включён и показывал разные фильмы. Комната Оскара была заполнена стеллажами с виниловыми пластинками, к которым он очень трепетно относился. Также там была двуспальная кровать и письменный стол со стулом, на котором лежали кодексы и учебники по праву. Третьей комнатой была кухня, которой они пользовались крайне редко, в основном парни питались доставкой.

Я решила поделиться с ними сегодняшней новостью, которая шокировала их не меньше, чем меня. Ноа даже подарил мне перцовый баллончик, по его рассказам, он когда-то спас его жизнь и помог убежать от компании пьяных подростков. Именно в тот день он получил шрам на подбородке. Я поклялась быть очень осторожной и рассказывать им о всех подозрительных вещах.

Той ночью я долго размышляла о нашей дружбе, о нашей сплоченности. Неужели я наконец нашла то счастье, которое так долго искала?

3

Работа над пилотным проектом профессора Хейса, который назывался «Нарративные конструкции травмы в автобиографической прозе и их корреляция с диссоциативными симптомами», была давольно интересной. Мы анализировали расшифровки глубоких интервью с добровольцами о пережитых травмирующих событиях. Моей задачей являлось кодирование текстов по психологическим параметрам (например, упоминание деперсонализации или амнезии), а Хейса — искать литературные паттерны, метафоры, которыми язык обволакивает травму. Исследования проводились в его кабинете, который был наполнен огромным количеством методичек, папок, книг, некоторые из-за отсутствия места на полках лежали небольшой стопкой на полу и рядом с его письменным столом.

Во время работы он себя вёл весьма уважительно, сосредоточенно. С ним было очень комфортно. Хейс делился со мной различными статьями, советовал книги, которые могли бы быть использованы в проекте. Темами наших разговоров были исключительно о проекте. Я видела, как ему был важен этот проект. Позже он поделился, что при одобрении этого научного исследования, его могут перевести в другой университет, чего он очень сильно хотел.

В декабре наш проект должен был быть уже готов, времени было вагон, поэтому около месяца мы работали не спеша. Я приходила к нему в кабинет после пар около трех раз в неделю.

Однажды, Хейс попросил меня разобрать старые архивы, вдруг получится найти что-нибудь для проекта. Я наткнулась на старую папку с пометкой «Пилотные тесты, 2005-2007». Внутри было несколько расшифровок с пометками двумя разными почерками. Один из них — аккуратный и мелкий — принадлежал Хейлу, его я узнала сразу. Другой был агрессивным, угловатым, с резкими, подчеркивающими фразами «ЛОЖЬ!» и «Я ЗДЕСЬ!». Данный документ мне показался давольно жутким, поэтому я решила спросить о нём Хейла. Этот эпизод я запомнила на всю жизнь. Он с дрожью в руке забрал у меня папку:

— Неудачная методология ранних лет. Коллега помогал. Давайте сосредоточимся на текущем материале, — его лицо в этот момент было белое, как снег, глаза показывали ужас.

До конца дедлайна оставалась неделя, что очень напрягало Хейла. Была пятница, в этот день недели все корпуса университета закрывались на санобработку в шесть часов вечера. После третьей пары в коридоре меня поймал Хейл, выглядел он очень измотанным и нервным:

— Людовика, сегодня последний день нашего исследования, что меня очень сильно напрягает. Я… я не могу допустить смерть проекта, ты же знаешь, как он важен для меня и твоего будущего в том числе, — он начал колебаться, затем сжалившись, продолжил, — У меня дома есть весь необходимый архив. И тишина. Это непрофессионально, я знаю, но иначе мы не успеем. Я приготовлю кофе, мы поработаем пару часов и закончим. Я живу в пятнадцати минутах ходьбы от университета. Адрес пришлю на почту.

Меня очень насторожило это предложение. В галерее моего телефона всё ещё находилось видео с клуба. Напоминание о нём словно кричало в моей голове, отговаривало. Но другая сторона моей души, измотанная и поглощенная работой над этим проектом, требовало согласится, что я и сделала.

Когда парни провожали меня с Хлоей до общежития, я посчитала необходимым поделиться с ними этой новостью.

— Ты уверена? — спросила меня Хлоя.

— Будь осторожней, — сказал Ноа.

— Перед тем, как зайдешь к нему домой, включи запись диктофона, мало ли что, — посоветовал Оскар.

Я перекусила греческим йогуртом с яблоком и собрала сумку, положив туда ноутбук и несколько папок, связанных с проектом. Закрывая дверь, ко мне в голову, будто сигнал, пришло сообщение: баллончик, перцовый баллончик. Я сначала колебалась, уже собиралась уходить. Дойдя до лестничной клетки приняла решение вернуться и забрала его.

Профессор Хейл жил на окраине города в одноэтажном небольшом кирпичном доме с шоколадной крышей и панорамными окнами. Перед тем, как постучать в деревянную входную дверь, я вспомнила про совет Оскара и включила запись диктофона. Сделав глубокий тяжелый вдох, я издала два стука. Дверь Хейл открыл через двадцать секунд и встретил меня со своей коронной ослепительной улыбкой и уставшими потускневшими голубыми, хотя скорее серыми глазами.

Меня тут же окружил запах только что испеченной выпечки, скорее всего с использованием ванилина. Профессор увидел моё задумчивое лицо и сказал:

— Жена испекла для школьной ярмарки, я сам сижу мучаюсь. Кофе?

— Не откажусь, спасибо.

Пока профессор был в роли бариста, я осторожно осматривала гостиную, где по словам Хейла будет проходить наша работа. В комнате было немного мебели, но давольно уютно: большой телевизор, висевший над низкой белой тумбой, на которой стояла картина в черной широкой раме, изображавшая счастливую семью на берегу озера: Хейл, его жена, смуглая брюнетка с роскошными локонами, и два близнеца, копии матери. Напротив телевизора был темно-серый длинный диван, а рядом большой прямоугольный журнальный столик. Позади дивана был огромный стеллаж, забитый различной литературой, а возле двери висела картина, на которой было изображено озеро, окруженное голыми горами. Картина была написала маслом. В правом нижнем углу картины было написано аккуратным почерком, которого я прежде не видела, «Хейл».

— Хобби жены. Это моя самая любимая её картина, — сказал профессор, держа в руках две белые кружки, в которых дымился ароматный напиток.

— Очень красивая, — поделилась я своим мнением.

Затем мы приступили к проекту. Работа шла продуктивно. Время от времени я начала замечать, что Хейл постоянно тёр виски, делал паузы, было видно его напряжение. Примерно через час начали происходить более странные вещи.

— Этот респондент не помнит нападения, но описывает ощущение, будто за ним наблюдает кто-то другой, будто это происходит не с ним. Классическая диссоциация, — сделала я замечание об одном из интервью.

Хейл резко замолк. Он встал и подошёл к стеллажу.

— Нужно что-то покрепче кофе, — сказал он, но его голос заметно изменился, стал грубее. Он взял стакан с полки и налил себе виски.

Когда он обернулся, я была поражена: его лицо изменилось. Конечно, не в прямом смысле поменялось, но различия присутствуют: брови стали более напряженнее, взгляд стал хмурым, глаза болезненно-синие, а грациозная осанка превратилась в знак вопроса. Он смотрел на меня хищным взглядом.

— Диссоциация, говоришь? — произнёс он. — Интереснейшая штука. Как будто в тебе живёт незнакомец. И порой, он хочет того, чего «ты» никогда не позволишь себе хотеть.

Он сделал шаг вперед. Меня словно парализовало, я даже слово сказать не смогла. Он приближался ко мне, параллельно рассказывая о какой-то «тьме», о том, что она есть в каждом человеке и прочий бред, который с трудом укладывался у меня в голове. Я попыталась вернуть разговор в более профессиональное русло, говорила про дедлайн, про важность проекта, но всё было без толку. Он лишь посмеялся, а затем сказал:

— Дедлайн? Детка, мы только подбирается к самому интересному исследованию. Эмпирическому. Ты такая особенная. Красивая. У меня ещё не было опыта с итальянками.

Мужчина начал трогать меня за плечи, пытался обнять. В этот момент я поняла, что в клубе я видела не профессора Хейла, а его вторую личность. Вот о ком эти слухи. Вот о чем была та папка. Звонок, который испугал Хейла на первой лекции, скорее всего был от его врача. Я начала сопротивляться, а затем резко оттолкнула его, собрав все силы. Воспользовавшись моментом, я попыталась выбежать из комнаты, но он был быстрее меня и заблокировал выход. Быстро достав из кармана толстовки перцовый баллончик, я брызнула ему прямо в лицо. Он заорал, словно дикий зверь и толкнул меня со всей силой. Я больно упала на спину, задев рукой картину, которая до этого стояла на тумбе, и она приземлилась над моей головой. Хейл, а точнее, его альтер, продолжал скулить от боли и держать ладони, прикрывая глаза. Я немедленно взяла картину и ударила прямо ему в голову, попав в лобную часть головы. Он стал ещё свирепее и схватил меня за ногу. Я пискнула от испуга. Затем последовал ещё один удар ему в висок. Он медленно опустил руки, а после громко упал лицом вниз. Я снова пискнула. Под его головой показалась небольшая лужа крови. Прикоснувшись указательным и средним пальцами к его правой сонной артерии, я убедилась в отсутствии пульса. Профессор Хейл мёртв.

На меня напала паника и миллион вопросов. Что я только что увидела? Вдруг сейчас придет его жена с детьми и увидят тело? Что мне сказать? Меня посадят? Я взяла телефон и с облегчением вздохнула, ведь всё было записано на диктофон. Набрала Хлою. Пока ждала появление гудков, увидела разбитую картину, которая стала орудием убийства. Меня снова охватил страх.

— Алло, — послышался родной в чужой стране голос.

— Mamma mia…

— Людовика?

— Здесь что-то не так. С ним что-то не так было. Я ударила его. Пульса нет. Он… он был другим — протараторила я, еле сдерживая слезы.

— Мы с ребятами выезжаем. Какой адрес?

Через двадцать минут казались вечностью. Всё это время я сидела на полу и смотрела на картину, которая стала орудием убийства. Я тогда ни о чем не думала. Ноль эмоций. Потом послышался звонок в дверь. Я испугалась. Вдруг это его жена? Посмотрела незаметно в окно. Троица стояла у порога. Я открыла дверь и заревела.

— Меня посадят! Что я наделала! Я не хотела его убивать!

— Не кричи, а то сейчас тебя реально посадят, — сказала Хлоя закрыв мне рот ладонью.

— Где он? — спросил Оскар.

— В гостиной.

— Я реально как в кино! — сказал Ноа, и поспешил в гостиную. Когда я с Хлоей пришли на место преступления, мы увидели сидящего на корточках Ноа рядом с лужей собственной рвоты.

— Как в кино, говоришь? — сказал Оскар.

— В кино хотя бы трупы не настоящие! Чем ты его оглушила? Он раза в два тяжелее тебя!

— Картина, — сказала я. Ребята посмотрели на орудие убийство и опешили.

— И что мы будем делать? — спросил Ноа.

— А ты думаешь зачем мы заезжали в магазин за отбеливателем? Нет тела — нет дела. — сказала Хлоя, сохраняя спокойствие.

— Можно инсценировать «побег» Хейла, а его труп увезти ко мне на ферму. Час езды. Свиньи свою работу сделают. — Предложил Оскар.