Шатун

— Да вообще по хуй, — съязвил Антон, бросив окурок в камин (тот зашипел и сгинул в синем пламене). — Какая теперь разница?

— Есть разница. Есть... Читал «Бобок»?

— Что ещё за «Бобок».

— Рассказ Достоевского, — пояснил Герман, присев на корточки у камина. — Фёдора Михайловича. Знаешь такого?

— Ага, — кивнул Антон. — Виделись на том свете.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно.

Герман сурово посмотрел на сына, гадая, врёт он или нет?

— Так вот, — продолжал Морозов: — в рассказе «Бобок» Достоевский, от лица главного героя, который пришёл на кладбище и начал слышать покойников под землёй, повествует о том, как мертвецы договорились меж собой...

— Хуйня всё это, — перебил отца Антон. — Мертвецы не могут разговаривать. По крайней мере, под землёй...

— А как они могут? — полюбопытствовал Морозов.

— Да никак они не могут, — отмахнулся Антон. — Хули взять с мертвяка?

— А ты?

— Что я?

Герман тщательно подбирал слова, дабы не обидеть призрак сына и тем самым не спугнуть его.

— Ты здесь, — вкрадчиво говорил Герман, — ты общаешься со мной...

— И чё?

— Что там? — спросил, наконец, Морозов.

— Где? — насторожился Антон.

— На той стороне...

— Ах, вот ты о чём! — засмеялся Антон. — Папке стало любопытно, есть ли после смерти рай и ад? Не переживай, бать. Для тебя уже готов персональный котёл с личным чёртом с кочергой.

— Перестань.

— Страшно, блядь?

— Не матерись!

— Ладно, не кипятись, — сказал Антон, закурив. — На самом деле там нет никакого рая и ада. Там всё иначе. Как бы тебе объяснить попроще? Есть состояние, когда ты попадаешь в праздник или уходишь в унынье.

— От чего зависят эти состояния?

— От твоей сущности, которая сидит в тебе от рождения и рулит тобою всю жизнь. Помыслы, поступки, статус... Ты можешь притворяться всю жизнь добряком, о котором соседи говорят, что он всегда здоровался и помогал вынести мусор. Но внутри ты изверг и садист, насилующий ночами несчастную жену и раздающий сыну оболтусу отменных тумаков. Против сущности не попрёшь. Она и выбирает оптимально комфортное для тебя состояние.

— Комфортное? — удивился Герман.

— Ну, конечно, — подтвердил Антон. — В том то и прелесть, что после смерти попадаешь туда, где будет бесконечно хорошо. И убийце, и святоше, и даже серому служке из адвокатской конторы.

— Ха-ха-ха, — оскорбился Герман. — Очень смешно.

— Так посмейся, чувак. Это действительно смешно.

— Не называй меня чуваком... Не хочу быть кастрированным бараном.

— Как скажешь, чувак...

— И что выбрал ты? — предпочёл вернуться к исходной теме Морозов. — Куда привела тебя твоя сущность в шестнадцать лет?

— А со мной получилось иначе, — охотно ответил Антон.

— Как это?

— Мне дали выбор: отправиться в праздник, либо остаться здесь — на Земле.

— Кто дал? — допытывался Герман.

— А вот этого нам не дано знать даже после смерти.

Антон замолчал, пуская в потолок дымные кольца.

— Ну? — сгорал от нетерпения Морозов.

— Я здесь, перед тобой, во всей красе... Разве не очевидно?

— Идиот, — схватился за голову Герман. — Какой ты идиот.

— Так есть в кого, — усмехнулся Антон.

Стараясь не обращать внимания на колкости сына, Герман медленно поднялся с корточек.

— Но зачем? Зачем ты здесь?

— А что? Ты не рад меня видеть?

— Рад, — ответил Герман. — Безумно рад. Но согласись — твоё присутствие в сложившейся ситуации, как минимум не правдоподобно.

— Согласен, — сказал Антон. — Мой тебе подарок на Новый год. И какой подарок? Волшебный. Не каждый день воскресают мёртвые сыновья.

— Не поспоришь.

— Так оцени... Ты не представляешь, какой я путь проделал, чтобы оказаться здесь перед тобой.

Герман подошёл к обесточенной ёлке, постоял в задумчивости в полумраке, ткнул пальцем белого пластикового ангела на ветке, затем вернулся к сыну.

— Дай сигарету, — попросил он.

— Ты же бросил? — удивился Антон.

— Бросил...

Выудив из банного полотенца пачку и передав её отцу, Антон внимательно наблюдал, как тот закуривает и с жадностью тянет дым.

— Когда мы виделись в последний раз? — спросил Морозов младший.

— Не помню точно, — закашлялся Морозов старший. — Год назад.

— Полтора, — поправил его Антон.

— Ты стал совсем чужим. Сторонился меня, отмалчивался. И глядел волчонком.

— А чего ты ожидал? Радости и восхищения от твоих визитов?

— Хотя бы банального общения, — сказал Герман, прикурившись.

— Общения?! — вскинулся Антон. — Ты хотел общения? После того, как бросил нас и ушёл к своей проститутке?!

— Не говори так, — тихо отозвался Герман. — Марина хорошая женщина.

— Ага! — усмехнулся Антон. — И по совместительству бывшая мамина подруга.

— Так случается, сынок.

— Лучшая подруга, на секундочку!

— Именно так и случается.

Антон швырнул бокал со скотчем в камин.

— Как ты мог?! — негодовал подросток. — Неужели у тебя нет элементарных принципов и понятий?

— Знаешь такое: кобель не вскочит, если сука не захочет? — ответил Герман, глядя на стойкий бокал на горящих паленьях.

— Именно, что сука! Именно, что кобель!

— Я отреагировал на её знаки внимания по-мужски. Я здоровый самец. Она привлекательная самка детородного возраста. Только и всего. Это природа, сынок. Нельзя идти против природы.

— Не называй меня сынок, — скривился Антон. — И не надо прикрываться природой... Самец! Ишь ты, как загнул... Ты, прежде всего человек — муж и отец. Хреновый, как оказалось, муж и отец.

— Не суди меня, пока сам не станешь мужчиной...

Морозов осёкся, поняв, что сказал ерунду.

— Извини... Я не подумал.

— Вот именно: ты не подумал, — сказал Антон, отвернувшись. — И что в тебе бабы находят? Борода эта козлиная, седая... Голос манерный, и походка... Ты похож на того актёра из сериала «Псих».

— Богомолов, — напомнил Герман. — Между прочим, он не столько актёр, сколько режиссёр. Театральный режиссёр таких скандальных постановок...

— Да насрать! — перебил Антон, закрыв лицо ладонью.

Его побитое тело вздрогнуло и затряслось.

— Эй, — позвал сына Морозов. — Ты чего?

— Отвали!

Антон плакал, отвернувшись от отца и пряча от него свои слёзы.

— Перестань, — по возможности спокойно произнёс Герман. — Ты разрываешь мне сердце на куски.

— Сомневаюсь, что оно у тебя есть, — отозвался Антон, шмыгая носом.

— Ладно тебе...

Герман коснулся ледяной головы сына, потрепав его за мокрые волосы.

— Глянь, как зарос... Хиппуешь?

— Не трогай меня, — попросил Антон, уняв слёзы.

— Ты мой сын, — заметил Герман, убрав свою руку. — Хочу и трогаю.

— Был сын! Был, да сплыл!

— Я вижу обратное.

— А что же ты видишь?

— Ты здесь, передо мной...

— Хуйня всё это, — усмехнулся Антон. — Ты перебухал и спишь сейчас в кресле, а я тебе снюсь.

— Не правда, — возразил Герман. — Я могу отличить сон от реальности.

— Как тогда, после осеннего запоя?

Герман смолчал, не зная, что ответить.

— Нечем крыть?

— Я не сплю, — настаивал Морозов старший.

— В самом деле?

Морозов младший поманил отца пальцем, словно что-то хотел ему шепнуть на ухо. Герман наклонился к его голове, навострив слух.

— Ёпта! — выдал Антон, хлопнув в лицо отцу ладонями.

Герман вздрогнул, обнаружив себя сидящего в кресле с бокалом в руке. Ёлка вспыхнула в лихорадочном мигании разноцветных огней; музыкальная пластинка взвизгнула под напором ожившей иглы и разродилась прерванной песней:

Проснись и пой,

Проснись и пой.

Попробуй в жизни хоть раз —

Не выпускать улыбку из открытых глаз.

Герман приподнялся в кресле и осмотрелся вокруг.

— Антон? — позвал он. — Ты здесь?

В камине потрескивали поленья. За окном гудела вьюга, швыряя в стекло горсти сумасшедшего снега.

— Где ты, сынок?

Уловка не сработала — Антон не откликнулся на обидное для себя слово... Морозов покинул тёплое кресло и тихо прокрался в коридор. Взявшись за перила, он стал медленно преодолевать ступеньки, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

— Антон, ты там? — спросил Герман тишину, направляясь к душевой. — Четыре, пять... Я иду искать.

Морозов не мог молчать — он боялся, что наткнётся на куртку или школьную сумку покойного сына, которая тащилась за ним, словно мёртвая псина, пристёгнутая поводком к ноге... Но вещей Антона на полу не наблюдалось. Выждав пять секунд, Морозов решительно распахнул дверь и включил яркий электрический свет.

— Ёпта! — воскликнул Герман, ворвавшись в душевую.

Антона нигде не было.

Лишь мерно капала вода из крана.

И пластинка заела внизу.

Всё позабыть, что миновало,

Всё, что упало, то пропало,

Всё, что ушло, обратно не вернёшь.

Только туда и Нет обратно,

То, что сейчас невероятно

Завтра, наверняка, произойдёт.

Проснись и пой.

4

— Как назвали?

— А то ты не знаешь.

— Прости, запамятовал.

— Артём его зовут.

— Артём?

— Тебе что-то не нравится?

— Да нет. Пойдёт. На этот раз ты отличился в лучшую сторону.

— На что намекаешь?

— Прикидываешься?

— Не понимаю тебя.

— Раньше ты не был так оригинален в выборе имён для своего ребёнка.

— Чем же не устраивает твоё имя?

— Не включай дурака...

— Серьёзно: не понимаю тебя.

— Лишь полный мудак мог назвать своего сына Антоном.

— Почему?

— Ты издеваешься?!

Герман смотрел на обоих своих сыновей, усевшись вместе с ними в позе лотоса среди распакованных праздничных коробок под ёлкой. Не отрывая глаз, Артём смотрел на брата, слушая его с раскрытым ртом и неподдельным интересом.

— Антон — красивое имя, — заметил Герман.

— Ага... И рифмуется тоже красиво.

Морозов понял, наконец, на что намекал Антон.

— Ах, вот ты о чём... Ну, тогда спешу тебя обрадовать. Имя, действительно, выбрал я. А твоя мать предлагала назвать тебя Эдиком.

— Не впутывай сюда мою мать, — сказал Антон, вручив младшему брату игрушечный автомобиль.

— Не хочешь принять неудобный факт? Спроси у неё сам.

— Обязательно.

— Антон — значит, воинственный, — продолжал Герман. — Потомок древнеримских императоров.

— Сам придумал?

— Отнюдь... Можешь проверить в интернете.

— Мне всегда нравилось имя Вальдемар, — заявил Антон, не то, шутя, не то серьёзно. — Меня бы называли просто — Вал. Круто звучит.

— Сомневаюсь, что в школе с таким именем тебе жилось бы проще, — усмехнулся Герман, забрав у Артёма игрушечный автомобиль. — Глупости твой брат говорит. Правда, Тёма? Ты ведь видишь его сейчас, а?

— Ты видишь меня? — подхватил Антон, склонившись над младшим братом. — Тём, махни рукой, если меня видишь.

Артём широко улыбнулся и охотно замахал рукой.

— Видит! — улыбнулся в ответ Антон, пожав его ладошку.

— Видит, — задумчиво повторил Морозов. — Странно всё это...

— А почему он такой мутный? — спросил вдруг Артём.

Герман и Антон переглянулись.

— Что ты имеешь в виду, сынок?

— Я не вижу его лица, — пояснил Артём. — Как в тумане. Как тогда, когда надевал бабушкины очки. Мутный.

— Интересно, — задумчиво произнёс Герман.

— Стоп, — сказал Антон. — А ты меня как видишь?

— Да нормально, — ответил Герман. — Я даже заметил, что у тебя исчезли ссадины и гематомы.

— Разве они у меня были?

Герман молча кивнул.

— Хм, не обратил внимания...

— Слушай... Ты не подумай чего скверного, но я должен спросить...

— Валяй.

— Зачем ты здесь опять? — поинтересовался Герман у Антона.

— Не опять, а снова, — ухмыльнулся подросток.

— И всё же?

— Я к вам пришёл навеки поселиться, — ответил Антон гробовым ямбом, — надеюсь я найти у вас приют.

— Шутить изволишь? — помрачнел Герман.

— Да ты расслабься! — рассмеялся Антон. — Это из «Золотого телёнка».

— Неужели?

— Я погощу у вас какое-то время. Только и всего.

— Погостишь? — растерялся Герман. — Где?

— В гостевой... Логично? Или вы кого-то ждёте?

— Вроде нет.

— Может, ты не рад мне? — спросил Антон, сверля отца пытливым взглядом.

— Ну, почему же? — молвил тот. — Гости на здоровье.

— А ты рад, Тёмка?

— Рад! — без раздумий ответил младший брат. — Ты смешной, как в бабушкиных очках.

— Вот видишь? — улыбнулся Антон. — Я смешной.

— Папа, — обратился Артём к отцу: — а что такое мудак?

Морозов удручённо посмотрел на старшего сына.

— Чего? — усмехнулся Антон.

— Молодец, — вздохнул Герман. — Расширяешь словарный запас младшего брата.

— А он хорошо разговаривает для трёх лет, — попытался сменить тему Антон. — Тёма, скажи: сунул грека руку в реку...

— Что такое мудак? — повторил свой вопрос Артём. — И почему он полный?

— ...Рак за руку греку цап!

— Какой теперь на хер грека? — сердился Герман.

— Что такое хер? — полюбопытствовал Артём.

Антон не сдержался, рассмеявшись от души.

— Смешно тебе? — бушевал Морозов. — Он теперь будет повторять. И матери всё выдаст...

— Мам! — подорвался с места Артём, побежав из гостиной на кухню. — Что такое хер?!

— Пиздец, — процедил сквозь стиснутые зубы Герман.

— Сам виноват! — катался по полу Антон. — Про мудака, как видишь, он забыл.

— Не обольщайся — вспомнит...

Из кухни послышались голоса: восторженный Артёма и удивлённый Марины.

— А он прикольный, — заметил Антон.

— Тс-с!

Герман прислушивался к голосам, стараясь разобрать каждое слово.

— Всё, — констатировал он. — Мне хана.

— Да брось ты! — махнул рукой Антон. — Это не самые страшные слова, которые он мог сегодня слышать.

— Мы никогда при нём не сквернословим.

— Похвально.

Антон поднялся с пола и оттряхнул свои зауженные джинсы.

— Она знает? — спросил он у отца.

— Кто? — не понял Герман. — Ты о чём?

— Тётя Марина знает, что ты на мои сорок дней кувыркался с моей мамой?

Герман удивлённо захлопал глазами.

— Как тебя понимать?

— Не знает, значит...

— Ты-то откуда знаешь?

— Надо будет ей рассказать, — подмигнул Антон, направившись в сторону коридора. Прихрамывая на правую ногу, подросток медленно поднялся по лестнице на второй этаж. В камине догорал огонь. В белых окнах тихо падал снег. В гостиную, опережая мать, вбежал Артём.

— Где? — спрашивала Марина у сына.

— Он был здесь, — заверял её Артём, кружась под ёлкой. — Прямо здесь сидел. Вместе с нами.

— О ком он говорит? — спросила у мужа Марина.

Герман пожал плечами.

— Он спрятался! — воскликнул Артём, ринувшись в коридор.

— Ну? — подсела к Герману Марина. — Что за новые слова наш сын усвоил?

— В садике, скорее всего, услышал, — сказал Герман, натужно зевнув.

— И как тебе?

— Могло быть гораздо хуже.

— Да уж...

— Что сегодня на ужин?

— Спагетти с томатным соусом и фрикадельками.

— Класс.

— Минут через десять всё будет готово.

Поцеловав супруга в щёку, Марина вернулась на кухню. В гостиную, запыхавшись и раскрасневшись, вошёл Артём.

— Где Антон? — спросил у него Герман.

— Не знаю, — ответил Артём.

— А в комнате для гостей смотрел?

— Смотрел.

— И там нет?

— Нету.

— Может, в душевой спрятался? — предположил Герман.

— Я везде искал, — признался Артём, вытирая лоб ладонью. — Как сквозь землю провалился.

— М-да, — задумчиво произнёс Морозов. — Как сквозь землю... Верно подмечено.

— Наверно, он очень хорошо спрятался...

— Даже не сомневайся.

— Он вернётся? — спросил Артём.

— Понятия не имею, — ответил Герман, потрепав сына по голове. — Ты хочешь, чтобы он вернулся?

— Хочу, — кивнул Артём. — Он смешной.

— Ага. Обхохочешься... Только маме о нём больше не говори.

— Почему?

— А то он не вернётся.

— Ладно, — согласился Артём. — Не скажу.

— Честно?

— Честно.

— Вот и славно, — улыбнулся Морозов. — Это будет нашей с тобой тайной.

— Тайной, — шёпотом повторил Артём.

— Идём ужинать...

Ночью Герман спал беспокойно. Мучили кошмары. Ему снилась заброшенная ферма трупов, на которую он набрёл случайно, заблудившись в хвойном лесу. Разлагающиеся в разных стадиях тела лежали повсюду: в клетках, в траве, под деревьями, в воде, под солнцем и в тени, под землёй и на камнях; иные висели на деревьях, вразнобой раскачиваясь на ветвях в набегавших порывах ветра; иные парились под полимерными плёнками. Трупы тонули в ваннах с мутной водой; трупы служили пищей для животных; кое-кого даже засунули в багажник ржавого автомобиля... Вокруг тел шевелилась гнилая трава, а запах в лесу стоял невыносимый. Герман думал, что сходит с ума. Он словно смотрел фильм от первого лица — фильм с многократным ускорением этапов разложения, сопровождаемый бурной оркестровой музыкой, отдалённо напоминавшей сочинения Филипа Гласса. Герман видел, как стремительно тают тела под натиском червей и тлетворных бактерий, как свистит, вздувается и лопается плоть, как она превращается в кашу, пока не остаётся один лишь скелет... Среди прочих, Герман увидел тело подростка, на которого наехал помятый автомобиль. Тело лежало навзничь с разбросанными в стороны руками и ногами. Нависнув над телом, Герман вгляделся в лицо подростка, различив в его ушах беспроводные наушники. Запечатлеть и распознать черты лица не удалось, ведь тело разлагалось чрезвычайно быстро. Трупные пятна расползлись по всему телу; треснула кожа; размножился червь; плоть сдулась и обнажился грязный скелет в жизнерадостном оскале... Челюсть у скелета отвисла, и Герман услышал пронзительный нечеловеческий вопль.

Морозов вздрогнул и присел на кровати. Где-то за стеной гремела музыка, оглушая дом электронными битами и стремительным речитативом:

Я зависаю с мародёрами на кладбищах!

Герман посмотрел на жену (Марина, раскрыв рот и похрапывая, крепко спала). Морозов откинул одеяло и босиком поспешил в коридор. Как он и думал, музыка громыхала в комнате для гостей. Распахнув дверь, Герман набросился на массивную колонку и убавил звук до минимума.

— Ты что здесь устроил?!

— Скучаю в одиночестве, — ответил Антон, развалившись на диване. — Решил послушать Мирона.

— Мирона? — сокрушался Герман. — В три часа ночи?

— А чё... Самое то.

— Ты мог Артёма разбудить. Марину.

— Не разбудил же, — усмехнулся Антон. — Это музло, бать, лишь для твоих ушей.

— Я один это слышу?

— Ты, да я, да мы с тобой.

Герман осмотрелся в комнате, заметив в углу школьную сумку сына.

— Уже вещи свои принёс, — сказал он, прикрыв дверь. — Обживаешься?

— А то! — ответил Антон.

— Наушники одень.

— Какие наушники?

— Беспроводные.

— Откуда ты знаешь, что они у меня есть? — удивился Антон.

Морозов осёкся, вспомнив подробности сна.

— Они теперь у всех подростков, — ответил он.

— Ладно... Уважу хозяина.