Отлив

Эдуард Сероусов

Отлив

Часть первая

— Естественная изменчивость, — сказала Иса, и зал выдохнул так, как выдыхают, когда врач произносит слово «доброкачественная».

За её спиной во всю стену дышала модель. Синие и зелёные жилы течений сходились и расходились послушно, в такт тому, что Иса им задала: красиво, объяснимо, не страшно. Отлив последних трёх лет — упавший уровень, приливы, приходящие не в свой час, обнажившиеся отмели мёртвых портов — весь он умещался в доверительный коридор её кривых, как беспокойный ребёнок умещается в сон, если петь ему одно и то же достаточно долго.

Зал был полон людей, которые хотели спать. Это Иса поняла давно: комиссии, министерства, советы — все они приходили не за правдой, а за разрешением не бояться. За окнами восемнадцатого этажа лежал верхний город, разлинованный на воду: цистерны на крышах, очереди у распределителей, серые баки, которые развозили по кварталам, как когда-то развозили хлеб. Внизу люди жили по карточкам на воду. Сюда, наверх, они присылали Ису — чтобы она объяснила, что всё это временно.

— Амплитуда высокая, — продолжила она. — Но мы не выходим за границы вековой изменчивости. Похожее есть в кернах, в записях позапрошлого века. Океан большой. Он дышит медленно, и иногда нам просто не хватает терпения дослушать вдох.

Комиссия любила эту фразу. Иса видела, как её записывают, как кивают, как расслабляются плечи под дорогими пиджаками. Она была хороша в этом — в искусстве возвращать людям сон. Тридцать четыре года, ведущая программы климатического мониторинга, голос, за которым шли бюджеты. На ключице под блузкой у неё лежал холодный латунный ключ — тяжёлый, старомодный, от механизма, которого она не касалась пятнадцать лет. Она сама не знала, зачем надевает его на такие защиты. Может быть, затем, чтобы под аплодисменты помнить, откуда ушла. Может быть, затем, чтобы ключ холодил и не давал поверить в собственный голос до конца.

Три года назад, когда отлив только начался, ещё спорили. Тогда ходили другие модели — тревожные, с широкими доверительными коридорами, в которых умещался и завтрашний дождь, и конец света разом. Но конец света плохо продавался. Люди в очередях у распределителей не могли жить под коридором, где всё сразу и ничего наверняка; им нужна была одна кривая — тонкая, уверенная, обещающая, — и Иса дала им эту кривую. Она сузила коридоры, отсекла страшные хвосты, назвала худшее маловероятным сценарием, и континент выдохнул, и бюджеты пошли к ней, а не к тем, кто пугал. Паникёры замолчали один за другим или ушли на покой, и остался в третьем ряду только этот старик с катушками. Иса не лгала — лгать прямо было ниже её, — она лишь выбирала из всей огромной, ветвистой правды ту единственную ветку, под которой можно спать. В этом и было её мастерство. За это её любили. За это платили. И только латунный ключ на груди холодел год от года всё сильнее, будто один во всём тёплом зале знал настоящую цену этому сну.

Во втором ряду сидела Рената Вейл — директор программы, женщина с сухим воротником посреди душного зала. На запястье у неё были тонкие механические часы, к которым она то и дело прикладывала взгляд, будто сверяла мир по ним, а не наоборот. Вейл нужен был закрытый вопрос. Три года отлива, три года паникующих газет, три года вопросов, на которые у института не было ответа, — и вот наконец красивая женщина с красивыми кривыми обещает, что это дыхание, а не агония. Вейл смотрела на Ису с той тёплой благодарностью, с какой смотрят на удачно вложенные деньги.

В третьем ряду поднялся кашель.

Доктор Кон вставал долго, будто собирал себя из отдельных частей. В руках он держал не планшет, а катушечный регистратор — ящик с двумя бобинами, реликт, который таскал по институтам тридцать лет, как другие носят фотографию умершей жены. Тонкая трубка тянулась от его носа к кислородному баллону на тележке. Пальцы были в чернилах. Он всё ещё писал от руки. Он не доверял цифре — а Иса не доверяла ничему, чего нельзя пересчитать. Когда-то, очень давно, он был её научным руководителем. Потом она построила модель, которая объясняла его тревогу вековой изменчивостью, и модель была изящнее его сырых лент, и на этой изящности выросла вся её карьера. Он не простил. Она не извинилась. Между ними было пятнадцать лет и один похороненный сигнал.

— Иса, — сказал он. — Включи звук.

— Доктор Кон.

— Один раз. — Он уже нажимал клавишу. — Пусть послушают, что она объясняет своими лентами.

Из динамика пошёл гул. Низкий, ровный, нечеловеческий — не прибой, не киты, не корабельные винты. Что-то под всем этим. Ритмичное придыхание, будто очень далеко и очень терпеливо работал насос размером с залив. Зал слушал три секунды. Потом стало неловко, как бывает, когда старик показывает то, что дорого только ему.

— Донный сейсмофон у Солёного Мыса, — сказал Кон. — Тридцать лет записи. Тридцать лет этот звук растёт, а места, откуда уходит вода, замолкают одно за другим. Я прошу одного. Не денег, не флота. Пусть кто-нибудь спустится и посмотрит. Не модель. Глаза.

И тогда Иса сделала то, за что потом будет платить до конца.

— Я уважаю ваш архив, — сказала она мягко, тем самым голосом, что усыплял комиссии. — Но сырой сигнал — ещё не гипотеза. Это тревога. — Она обвела рукой ленты за спиной. — А это — проверяемая модель. Мы не развернём флот и панику под звук, для которого у нас нет источника. Дайте мне механизм — и я дам вам экспедицию. Пока у вас только страх с хорошей акустикой.

Кто-то засмеялся. Смех — самое быстрое оружие; она знала это и воспользовалась им, потому что смех закрывает вопрос надёжнее любых данных.

Она запомнит этот смех надолго. Позже, разбирая, с чего всё началось, Иса будет возвращаться не к цифрам, не к первому сбитому датчику, а к этой секунде — к тому, как легко, одним отработанным движением, обратила тридцать лет чужой правоты в повод посмеяться. Убить идею смехом дешевле, чем опровергнуть; она владела всеми этими приёмами, как хирург скальпелем. В тот миг она была на вершине своего мастерства и на самом дне своей слепоты, и одно было неотделимо от другого.

— Вопрос закрыт, — сказала Вейл, не дожидаясь, пока смех уляжется. — Спасибо, доктор. Спасибо, доктор Верн.

Кон выключил регистратор. Бобины остановились. Он собирал свой аппарат медленно, и никто не помогал, и Иса заставила себя не помогать тоже — потому что помочь значило бы усомниться. Проходя мимо её кресла, он не посмотрел на неё. Он сказал негромко, только ей, и в голосе не было злобы — лишь усталость человека, который слишком долго прав:

— Я не говорю, что знаю, что там. Я говорю, что там что-то есть. Тридцать лет разница между этими фразами. — Он перевёл дыхание, и трубка свистнула. — Не ищи сигнал, Иса. Ищи, где его нет. Тишина — вот их след.

Он ушёл, катя баллон. Колёсико тележки поскрипывало в такт: раз… два… Иса поймала себя на том, что считает. Она всегда считала, когда становилось не по себе — с той ночи, когда стояла у окна и считала секунды темноты между вспышками маяка, а потом вспышки не стало, и темнота уже не кончилась.

Шесть. Семь.

Она прижала ключ к груди ладонью, чтобы он замолчал.

⁂

Дома пахло кипячёной водой.

Этот запах поселился во всех квартирах верхнего города — воды, которую прогнали через фильтр, а потом на всякий случай ещё раз через кипяток: чуть металлической, чуть мёртвой. Иса приложила карту к крану на кухне. Кран пискнул, отмерил дневную норму — тонкую, дрожащую струю — и закрылся сам, с той окончательностью, с какой закрывалось теперь всё в этом городе. Она смотрела, как последние капли собираются на изломе носика и не падают. Раньше вода была фоном — она текла, шумела, её не замечали, как не замечают воздух. Теперь у каждой капли было имя, цена и очередь.

— Ты вчера взяла вперёд, — сказала Лея, не отрываясь от планшета. Одиннадцать лет, взрослый счёт в голове. — На завтра осталось двести миллилитров.

— Знаю.

— Это на двоих или на всех?

— Разберёмся, — сказала Иса, и это тоже был плохой ответ, потому что «разберёмся» в устах взрослого ребёнок слышит как «нет».

Ким сидел на полу и наполнял из-под крана пустую бутылку из-под дистиллята — ту, что таскал всюду и не давал выбрасывать. Наливал на треть, выливал в кружку, наливал снова. Ему было шесть, и вода для него была игрушкой, которой мало, и оттого лучшей из игрушек. Он не помнил моря. Он родился в год, когда начался отлив, и рос в мире, где вода приходит по карточке, а море показывают в лентах как стихийное бедствие, вместе с пожарами и обвалами. Для Кима море было тем, что забирает. Иса иногда думала об этом и отгоняла мысль, как отгоняют осу.

Она растила их в страхе и знала это. Не в том честном страхе, что учит осторожности, — в фоновом, ровном страхе дефицита, который въедается в само вещество ребёнка: считать глотки, не сливать зря, не верить, что завтра будет вода. Лея в одиннадцать делила остаток на дни лучше иного взрослого. Ким прятал по углам недопитые кружки, как белка прячет орехи. Иса видела это и говорила себе, что так их и надо готовить к миру, который ей достался, — а по ночам понимала, что просто передаёт им по наследству ту же болезнь, какой больна сама: не доверять стихии, держать всё под счётом, жить в глухой обороне от воды. Она умела возвращать сон целым континентам и не умела уложить спать собственного сына, не пересчитав с ним вслух запас на утро. Мать из неё вышла такая же, как учёный: точная, ответственная и закрытая наглухо, как хорошо построенная модель, в которой предусмотрено всё, кроме живого.

Лея подняла глаза от ленты. Там опять показывали побережье: чёрные рёбра затонувших судов на обсохшем дне, людей с канистрами, солдат у цистерн.

— Мам. А правда, что море раньше доходило до самых домов?

— Правда. К бабушкиному дому — до самого крыльца в прилив.

— И в нём тонули?

Иса замерла над раковиной на полсекунды дольше, чем нужно.

— Тонули.

— Тогда я не понимаю. — Лея говорила с той безжалостной логикой, на какую способны только дети и приборы. — Все твердят: спасти океан, спасти океан. А океан забрал воду. И людей забирал. Он плохой. Зачем спасать плохое?

У Исы было двадцать готовых ответов — про кислород, про углерод, про пищевые цепи, про то, что без океана суша станет камнем. Все они были правдой и ни один не был ответом на то, что спросила дочь. А спросила она вот что: почему ты велишь мне любить то, что отняло у тебя мать. И на это у Исы не было ни модели, ни кривой.

— Сложно, — сказала она наконец. Худший из ответов.

Планшет на столе звякнул. Служебная почта — в такой час это всегда Вейл или беда. Иса развернула экран к себе.

Муниципальное уведомление. Сухие строки. «В связи с нерентабельностью и прекращением судоходства… вывод из эксплуатации навигационного объекта категории С… маяк Солёного Мыса… смотрителю предписано сдать пост и покинуть служебное жильё в тридцатидневный срок…»

Имя смотрителя стояло внизу, и она пятнадцать лет старалась его не произносить даже про себя.

Тобиас Верн.

Её отец. Свет, который она считала по ночам. Свет, который однажды не зажёгся.

— Мам? — Лея смотрела на её лицо. — Ты чего?

— Ничего. — Иса закрыла уведомление, как закрывают дверь, за которой сквозит. — Ложись. И Кима забери, он опять уснёт на полу.

Она стояла у окна, пока дети не улеглись. Внизу горел город, которому нечем было мыться, — миллионы окон, и за каждым отмеряли по капле. Где-то за ним, за сотнями километров сухих полей, стоял старик и жёг фонарь для кораблей, которых больше не было. Иса поймала себя на том, что снова считает — окна, гаснущие одно за другим, ряд за рядом, вниз.

Шесть. Семь.

⁂

Ночью в лаборатории было холодно. Воду экономили на всём, и на охлаждении серверов тоже, так что после заката климат-контроль глушили, и Иса работала в пальто, и пар шёл у неё изо рта на светящиеся экраны.

Она не собиралась этого делать. Она собиралась закрыть вопрос по-настоящему, для себя, а не для комиссии, и лечь спать человеком, который прав. Она сказала себе, что докажет старику его ошибку — аккуратно, наедине, чтобы не унижать, — и с этой мыслью выгрузила сырьё с прибрежной сети буёв. Не сглаженное, не усреднённое, не пропущенное через модель — сырьё, то самое, что она обычно скармливала своим кривым, как скармливают мясорубке, не глядя на мясо.

И увидела то, чего не должно было быть.

Отлив не был ровным. Море не отступало широким фронтом, как отступает вода при честном, климатическом падении уровня. Оно уходило пятнами. Точечно. Там, где стоял буй сорок семь, уровень падал вчетверо быстрее, чем в трёх километрах, у буя сорок восемь. Будто под сорок седьмым кто-то приставил ко дну соломинку и тянул.

Она пересчитала. Сбой сети. Дрейф калибровки. Температурная ошибка датчика. Она убрала сорок седьмой из выборки — узор остался, просто перебрался на соседние точки, словно соломинок было много и они переступали по дну, как переступают пальцы. Она проверила калибровку по трём независимым станциям. Она сравнила с приливными таблицами. Она сделала всё, что делает добросовестный учёный, чтобы данные оказались ошибкой, — и с каждым шагом ошибка становилась всё прочнее, всё несомненнее, всё живее.

Она сидела перед экраном, и по спине шёл холод, не имевший отношения к выключенному отоплению. Всю сознательную жизнь она мечтала об открытии — о том дне, когда данные покажут ей то, чего ещё не видел никто. Ей не говорили, что открытие может быть таким: не триумфом, а приговором, подписанным твоей же рукой. Если пятна реальны — а они были реальны, — то реально и то, что она пятнадцать лет объясняла публике их отсутствие. Что каждая её успокоительная лента дарила ещё одну неделю тому, кто пил океан. Что она не просто проглядела катастрофу — она её нянчила, укачивала, пела ей, пока та набирала силу под колыбельную. Открытие оказалось и разоблачением, и пришли они одной строкой, и разделить их было нельзя.

— Шесть, — сказала она вслух пустой лаборатории. — Семь.

Модель за спиной всё ещё дышала на стене — красивая, послушная, лживая. Она объясняла среднее. Она по устройству своему не могла увидеть соломинку: усредняя, она стирала именно тот узор, который сейчас убивал мир. Иса пятнадцать лет строила инструмент, который не способен заметить единственное, что имело значение: не потепление и не похолодание, а изъятие. Адресное. Кто-то не грел океан и не студил его. Кто-то его пил — аккуратно, точечно, с той методичностью, с какой пьют из чужого стакана, надеясь, что не заметят до дна.

Она свела все пятна в единую карту и запросила центр тяжести узора — точку, к которой всё стягивалось, глаз невидимой воронки.

Курсор мигнул и встал на побережье.

Солёный Мыс.

Иса очень долго сидела не двигаясь, и латунный ключ на груди был холодным, как ключ от комнаты, куда боишься войти. Наука и рана сошлись в одной точке на карте, и точкой этой был дом, из которого она сбежала пятнадцать лет назад, чтобы никогда не считать вслух в темноте. Где-то в третьем ряду её памяти кашлял старик, катил баллон, и колёсико скрипело в такт её пульсу: не ищи сигнал. Ищи, где его нет.

Она выключила модель. Впервые за пятнадцать лет стена за её спиной погасла, и в тёмном стекле Иса увидела своё отражение — женщину в пальто, одну, в холоде, над картой, на которой её дом был отмечен как рана мира.

Часть вторая

Кон жил в квартире, похожей на выброшенный на берег корабль.

Повсюду были ленты — катушки в коробках из-под обуви, надписанные от руки, год за годом, десятилетие за десятилетием. Стены заставлены полками рукописных журналов. Пахло старой бумагой, чернилами и — под этим — сладковатым запахом болезни, тем самым, что Иса узнала сразу, хотя обоняла в жизни лишь однажды, у постели, которой у неё не было. Мать забрало море раньше, чем какая-нибудь болезнь успела бы её взять. Иногда Иса думала, что море сделало это нарочно — чтобы не делить.

Пятнадцать лет назад этот человек стоял на кафедре и защищал её, молодую, зубастую, от чужих нападок — а через год она отплатила ему тем, что вышла на ту же кафедру и одной изящной лентой обратила его тридцатилетнюю тревогу в «артефакт устаревшей аппаратуры». Зал смеялся. Кон сидел в первом ряду и не смеялся. Он не пришёл потом ругаться, не писал жалоб; он просто перестал звать её по имени и звал «доктор Верн», и это было хуже любой брани. Она сделала карьеру на его похоронах — научных, задолго до этих, настоящих. И вот теперь сидела у его кровати, а он не поминал ей ничего, и это было невыносимее упрёка. Он был обратной стороной её самой: у него была сырая, некрасивая, неоспоримая правда — и ни одной модели, чтобы её услышали; у неё были блистательные модели — и ни капли правды под ними. Порознь они не стоили ничего. Вместе, пятнадцать лет назад, они могли бы выиграть время, которого теперь не осталось. Иса поняла это только сейчас, над его журналами, и понимание пришло как поздний счёт по забытому долгу — с процентами, которые уже нечем платить.

— Ты пришла спорить, — сказал Кон. Он лежал, укрытый до груди, и кислородная трубка тихо свистела ему в такт. — Хорошо. Спорь. У меня осталось мало времени на тех, кто соглашается.

На тумбочке у кровати стоял стакан растворимого кофе — жуткого, тройной сладости, который он требовал даже теперь, когда лёгкие сдавали, и защищал как принцип: «Единственная честная дрянь в этом институте — хоть не притворяется хорошей». Он отхлебнул, поморщился с удовольствием и оглядел Ису с ног до головы. — Выглядишь на троечку. С плюсом — за то, что всё-таки приехала. — Он всё оценивал по десятибалльной: доклады, людей, собственные боли, погоду за окном, — и «троечка с плюсом» была у него высшей формой нежности.

— Я пришла посмотреть данные.

— Ты пришла найти мою ошибку. — Он улыбнулся сухими губами. — Это лучше. Ищущий ошибку смотрит внимательнее верующего. Ты всегда смотрела внимательно, Иса. В этом и беда. Ты так внимательно смотрела на свою модель, что перестала смотреть на воду.

Она села на край стула, не снимая пальто. На столе рядом с кроватью лежал раскрытый журнал: колонки цифр, столбики, стрелки, и поверх всего — его почерк, наклонный, торопливый, живой. Тридцать лет одного и того же измерения. Тридцать лет тишины, которую никто не хотел слушать, включая её. Особенно её.

— Скажи, что ты услышала, — велел он. — Своими руками пересчитала. Я вижу по глазам. Скажи вслух, тебе станет легче или страшнее, я не знаю, но скажи.

— Отлив адресный, — сказала Иса, и произнести это вслух оказалось труднее, чем она думала. — Не фронтом. Точками. Как будто со дна тянут. Соломинками.

— Тянут. — Кон закрыл глаза, и по лицу его прошло что-то похожее на облегчение и на скорбь разом. — Хорошее слово. Честное. Не «аномалия», не «изменчивость». Забор. — Он выговорил его так, будто ставил печать в конце тридцатилетнего документа. — Кто-то берёт нашу воду. Не греет её, не травит, не поднимает над ней уровень углерода. Берёт. Вычерпывает. И делает это разумно — умнее нас.

— Разумно?

— Смотри. — Он показал ей узкой чернильной рукой на журнал, и она наклонилась. — Вот карты замолкания. Тридцать лет. Море гаснет не абы как. Оно гаснет там, где вода тихая. Ровная. Расслоённая, мёртвая в глубине, без течений, без рыбы, без шума. А вот здесь, — палец переполз на маленькие островки, обведённые кружками, — здесь вода кричит. Термальные выходы. Водовороты. Косяки. Живое, мутное, шумное. И вот сюда, — палец постучал по кружкам, — сюда они не лезут. Обходят. Тридцать лет обходят живое.

Иса смотрела на его островки и чувствовала, как под ложечкой собирается холод — не страх учёного перед неизвестным, а страх ребёнка, который наконец понял, что взрослые тоже не знают.

— Тишина — их след, — сказал Кон. — Они берут тихое. А где вода живёт и шумит — там им невыгодно. Не «страшно», не «нельзя». Невыгодно. — Он повернул к ней голову, и в глазах не было ни торжества, ни упрёка, только страшная усталость правоты. — Я не знаю, кто «они». Тридцать лет не знаю. Я знаю только, где они не работают. Тебе, с твоими красивыми лентами, этого хватит, чтобы понять больше меня. Если перестанешь рисовать поверх того, чего боишься не понять.

Она собрала журналы. Их было много, они были тяжёлые, и пахли им — чернилами, бумагой, болезнью, тридцатью годами.

— Куда ты? — спросил он, хотя знал.

— На эпицентр. — Она остановилась в дверях, прижимая к груди чужую жизнь. — Спасибо, доктор.

— Не благодари. — Он уже отвернулся к окну, за которым не было моря, только стена соседнего дома. — Ты везёшь домой мою жизнь, чтобы доказать, что я ошибся. Если повезёт — не докажешь. — Он помолчал, и трубка свистнула. — Тогда, может быть, успеешь. Считай быстро, Иса. У воды больше нет терпения нас дослушивать.

⁂

Она сказала себе, что едет на станцию.

Так было легче. Буйная станция на Солёном Мысе вторые сутки как молчала — не отдавала данные, будто и её кто-то выпил, — и кто-то должен был поехать и посмотреть, и этим кем-то была ведущий специалист программы, и точка. Она не ехала к отцу. Она ехала к оффлайн-станции. Разница между этими двумя фразами стоила ровно столько, сколько нужно, чтобы сесть за руль и не развернуться на первом же светофоре.

Детей она отвезла к соседке — вдове, у которой был запас воды и терпение к чужому горю. Ким не хотел отдавать бутылку и в итоге взял её с собой, прижав к животу, как берут щенка. Лея посмотрела на сумку с журналами Кона на заднем сиденье, на карту на планшете матери, на дорогу за окном и не спросила ничего — но по-взрослому, отмеряя.

— Я вернусь через два дня, — сказала Иса.

— Ты вчера тоже так говорила, — сказала Лея. Не в укор. Просто сверяя, как сверяла всё в этом отмеренном мире.

Город кончился быстро. За ним начались поля, которых больше не было, — серая стерня до горизонта, оросительные каналы, пустые и растрескавшиеся, как русла, из которых кто-то аккуратно вынул реки. Асфальт расходился швами. На заправках стояли не за бензином — за водой, и очереди были длиннее, чем в городе, потому что здесь давно не осталось ничего, кроме ожидания. Иса ехала на запад, и чем дальше, тем настойчивее в приоткрытое окно шёл запах, который она узнала бы с закрытыми глазами из любого другого запаха мира.

Соль. Обнажённое дно. Йод и тлен. Отлив.

Она не была здесь пятнадцать лет и всё-таки помнила каждый поворот, и память эта была как боль в давно сросшейся кости — на погоду, ни к чему. За рулём она поймала себя на том, что репетирует. Не «здравствуй». Не «отец». Деловые слова: станция, данные, предписание. Она везла отцу катастрофу, потому что катастрофа была единственным, о чём они могли говорить, не касаясь того, о чём молчали пятнадцать лет.

А молчали они обо всём, что имело значение. О том, что она винила его — вслух, жестоко, девятнадцатилетняя, — и ни разу не взяла слов назад. О том, что он ни разу не оправдался, хотя оправдание у него было. О том, что где-то между ними, невысказанная, лежала мёртвая женщина, и оба стерегли её молчание, как стерегут границу: он — со своей стороны вины, она — со своей стороны обвинения, и никто не делал шага через. Пятнадцать лет каждый жёг свой свет в своей темноте — он буквальный, она — свет холодной, чистой науки, — и оба светили пустоте, и оба называли это долгом. Иса вела машину к отцу и знала, что не скажет ему ничего из этого. Скажет: станция, данные, предписание. Потому что катастрофа планетарного масштаба была всё-таки легче той, домашней, что случилась пятнадцать лет назад и длилась до сих пор.

Дорога поднялась на последний гребень, и Иса сбросила скорость, потому что за гребнем, сколько она себя помнила, открывалось море — сразу, во всю ширь, синей стеной до неба, так что перехватывало дыхание.

Моря не было там, где ему полагалось быть.

⁂

Она оставила машину у покосившегося знака «ПОРТ СОЛЁНЫЙ МЫС» и пошла пешком к воде, но вода всё не начиналась.

Причалы стояли на сваях над сушей. Под ними, там, где всё её детство плескалась зелёная глубина, лежало дно — серое, блестящее, в лужах и петлях водорослей, уже опадающих и сохнущих на солнце. Рыбацкие боты сидели на брюхе в иле, накренившись, как игрушки, которые бросил, не доиграв, огромный ребёнок. Дальше, где вода отступила совсем, из грязи торчали остовы кораблей, которых никто не помнил живыми, — чёрные рёбра, обросшие ракушкой, целое кладбище, поднятое отливом на воздух и на солнце.

И вода уходила дальше — прямо при ней. Иса стояла и видела своими глазами то, что до сих пор было лишь падающей кривой на мониторе: кромка оставшейся воды медленно, но неотвратимо отползала от берега — не приливным ритмом, туда-сюда, а в одну сторону, вниз, прочь, будто из огромной ванны за горизонтом выдернули пробку. За те минуты, что она стояла, обнажилась ещё полоса дна шириной в улицу — заблестели на солнце новые лужи, забились новые рыбы, вынырнул из ила ещё один ржавый остов. Море при ней, за считаные минуты, отступало на то, на что честному отливу нужны часы. Оно не колебалось. Его пили — жадно, у неё на глазах, — и это было видно невооружённым глазом, стоило один раз посмотреть на воду вместо модели воды.