В шестнадцать мальчишеских лет

– Постой! – тихо сказал Шумов. – Значит, у тебя совсем нет совести?

– Пошел ты знаешь куда! – бросил Антипов и сплюнул.

Шумов задумчиво взглянул в наглое, грязное от пота лицо и неожиданно с размаху ударил Анатолия по зубам. Лешкина рука с виду была тоненькая, слабая, и удар показался неумелым, неловким. Поэтому было удивительно, что такой крепкий, сильный парень, как Антипов, пошатнулся и едва не упал. Женька вытаращил глаза. Он был ошеломлен. Анатолий, выругавшись, бросился на Алешку. Казалось, сотрет того в порошок. Но его лицо вдруг столкнулось с твердым, как камень, кулаком противника. Антипов упал. И тут же вскочил. Из разбитой губы текла кровь.

– Ах, ты так! – прошипел он, сунув руку в карман. Блеснула финка. Лисицын молча кинулся наперерез. Вдвоем быстро отняли нож. В заключение Алешка еще раз стукнул Тольку по физиономии и, тяжело дыша, спросил:

– Ну, что?.. Теперь… будешь… разговаривать, как человек?!

Антипов сидел на песке и вытряхивал из ботинка камешки. Под глазом темнел синяк. Обувшись, он встал и угрюмо сказал:

– Силен! Не спорю. Бокс изучал?

– Не крути! – прикрикнул Алешка. – Если мало, могу прибавить!

– Что тебе нужно? – буркнул Толька.

– Чтоб ты человеком был! Воровство – последнее дело! Я сам отвел бы тебя в милицию, да жалко одну девушку, она считает тебя замечательным парнем. По-моему, ошибается. А может, и нет. Во всяком случае, пока ты такого отзыва не заслуживаешь. Но твой отец погиб за советскую власть. Об этом все знают. Это факт. Потому-то я с тобой и заговорил. Думаешь, для того он отдал жизнь, чтобы сынок при социализме селедку воровал? Тебя могли убить, а за что? Во имя чего? Мой дед тоже был убит казаками в семнадцатом году, а в отца кулаки стреляли, как в твоего. Поэтому я тебе говорю: давай руку и будем дружить. Хочешь?

Антипов исподлобья глядел на Алешку. Мокрая прядка высохла и, встав дыбом, блестела на солнце, как золотая.

– Причешись, – улыбнулся Шумов. – На́ расческу… И учти, ты нас еще не знаешь. Мы тебе не дадим жить так, как до сих пор. Будем лупить каждый день, пока сам не согласишься, что мы правильно делаем!

– Ишь ты! – хмуро сказал Толька, но губы тронула улыбка.

– Ты умный человек, я думаю! – спокойно закончил Алешка. – Рассуди-ка, что лучше? На хорошей работе быть, в школе учиться или в тюрьме сидеть… Ты, между прочим, сколько классов кончил?

– Шесть! – помолчав, неловко ответил Антипов.

– Об этом мы подумаем… И еще я поговорю с отцом, чтобы тебя опять приняли на завод! А теперь, если хочешь, проводи нас. По дороге еще потолкуем.

Анатолий не ответил. Он резко обернулся, отступил на шаг. По обрыву, осторожно придерживаясь руками за кусты, спускался рослый, слегка сутулый человек лет пятидесяти в синей милицейской шинели. Он был без шапки, темные редкие волосы, не скрывавшие лысину, блестели от пота. Окруженные мелкими морщинами глаза смотрели на ребят со строгим любопытством. Круглое лицо, несмотря на сурово сдвинутые брови, казалось добродушным. Не верилось, что этот мужчина может по-настоящему сердиться. Если бы не шинель, он был бы похож на бухгалтера или счетовода. Однако Толька даже не пытался убежать. По-видимому, он хорошо знал, кто был перед ним.

– Не спеши, Антипов! – отдуваясь и вытирая пот со лба, сказал милиционер. – Я за тобой с самого базара бегу.

– Ах ты, гад! – с ненавистью взглянул Толька на Шумова. – Теперь я понял, для чего ты мне зубы заговаривал. Милицию дожидался! Умен. Купил меня за рупь двадцать…

– Я ничего не знаю, – хмуро ответил Алеша.

– Веди меня в тюрьму! – сплюнув, сказал Анатолий и надвинул на глаза кепку.

– Прямо сразу в тюрьму? – усмехнулся мужчина – начальник Любимовского отделения милиции Юрий Александрович Золотарев. – Не спеши, Антипов. Еще успеешь!

– Не в гости же к себе поведешь! – осклабился Толька, и его лицо, бывшее еще недавно таким внимательным и добрым, вновь стало вызывающе наглым.

– Раз ты настаиваешь, пойдем, – с еле уловимой улыбкой согласился Золотарев и взглянул на помрачневшего Алешку. – А ты, парень, загляни завтра ко мне в отделение. Понял?

– Зачем?

– Надо! – Юрий Александрович еще раз вытер платком лысину и обратился к Толе: – Чего нос повесил? Умел воровать, умей и ответ держать. Так, что ли?

Антипов втянул голову в плечи и принялся взбираться по откосу. Отдуваясь, Золотарев последовал за ним. Вскоре они скрылись за кустами. Солнце палило. Женька, который до сих пор сосредоточенно жевал травинку, дернул друга за рукав:

– Неладно получилось! Он подумает, мы его выдали!

– Да… – Шумов вздохнул. – Теперь пропал Толька. Посадят его в тюрьму, а там… В общем, что говорить!

– Ты пойдешь завтра к Золотареву? – спросил Лисицын.

– Пойду! – ответил Алеша. – А как же?..

Седьмая глава

В дежурной комнате милиции было накурено и жарко. Большая комната с закопченным потолком и узкими окнами, загороженными решетками, была разделена деревянным барьером на две неравные части. В одной стоял громоздкий, покрытый чернильными пятнами письменный стол, где поблескивал телефон и лежали картонные папки с «делами». Положив локти на потертое сукно, поскрипывал пером дежурный по городу. Он писал протоколы допросов, выслушивал телефонные сообщения и покрикивал на арестованных, сгрудившихся во второй, меньшей части комнаты. Среди них были торговки, уклонявшиеся от уплаты рыночного сбора, подвыпившие парни, давно утратившие хмельной задор, и несколько мрачных, молчаливых молодых людей, обвинявшихся в вооруженном ограблении. В эту компанию попал и Анатолий Антипов.

Поручив дежурному его допросить, Золотарев прошел в кабинет. На стене висели портреты Ленина и Дзержинского. Сквозь открытое окно доносился шум близкого рынка. Капитан присел на кресло, сосредоточенно разминая папиросу и вспоминая расстроенное и в то же время нарочито беззаботное лицо Антипова, которого он вел по людным улицам. Анатолий от взглядов прохожих поеживался, но тут же, силясь до конца выдержать роль «забубенного» парня, гордо поднимал голову и независимо сплевывал под ноги. Все его повадки говорили опытному Золотареву о том, что парень лишь недавно вступил на скользкую тропу «блатной» жизни и еще есть возможность вернуть его к честному труду. Юрий Александрович пытался заговорить, но Анатолий отмалчивался. Начальнику отделения было смешно и грустно видеть попытки Антипова казаться преступником-рецидивистом. Сколько таких ребят он встречал! Одних удавалось спасти, другие слишком далеко зашли по кривой дорожке легкой жизни. И судьба каждого из них волновала Золотарева. Но коренастый, хорошо сложенный парень, недавний литейщик Антипов особенно интересовал Юрия Александровича. Что-то необычное, чистое и смелое уловил капитан в его сердитом взгляде. Ему понравился Анатолий, как иногда без всякой, казалось бы, причины нравятся совершенно незнакомые люди. Что его ждет? Камера предварительного заключения, потом суд и исправительный лагерь? Золотареву стало так по-человечески жаль юношу, что он даже удивился. Ведь у него давно выработалось профессиональное спокойствие, и подобные случаи вовсе не были ему в диковинку.

Выйдя в дежурную комнату, Юрий Александрович услышал осипший басок милиционера, который допрашивал Анатолия.

– Фамилия? Адрес? – отрывисто бросал он и, если Антипов медлил с ответом, тотчас же раздражался: – Ты не жуй слова! Не к теще на блины попал. Тут тебя выучат по струнке ходить!

Анатолий пытался что-то объяснить вздрагивающим голосом, но дежурный, явно наслаждаясь его растерянностью, перебивал:

– Придется тебе сшибить рога! А ну, хлопцы, вы люди бывалые! Научите его свободу любить! – В ответ слышался довольный гогот арестованных, которые были рады неожиданному развлечению.

Юрий Александрович нахмурился. Он хорошо понимал состояние Анатолия. Тот растерялся, попав в чуждую обстановку. Раньше Антипова задерживали за мелкие провинности, но разговаривали тогда с ним по-иному. Не сажали за перегородку, а приводили в кабинет к замполиту или оперуполномоченному и старались убедить, что его поведение не доведет до добра. Антипов привык относиться к увещеваниям с насмешкой. Теперь же все было иначе. С ним никто не церемонился. Его обступили насмешливо ухмыляющиеся люди, готовые, как ему казалось, напасть, оскорбить, ударить… Золотарев подумал, что встряска принесет Антипову пользу, но был недоволен поведением дежурного милиционера, нарушившего его приказ и позволившего себе грозить арестованному.

– Никитин! – негромко окликнул капитан. – Делаю вам замечание!

– Простите, товарищ начальник! – помолчав, ответил дежурный, сразу понявший, в чем он провинился.

– Вам скучно, – продолжал Юрий Александрович. – Но не устраивайте из допроса развлечение. Не забывайте, что перед вами не манекен, а человек, подтрунивать над которым вам никто не дал права!

…Золотарев шел домой с чувством неудовлетворенности. Росло ощущение, что он не успел сделать важного дела. Об Антипове, впрочем, он не думал, так как заботы, нахлынувшие в течение дня, заставили забыть об утреннем происшествии.

Юрий Александрович вытер на крыльце сапоги и вошел в столовую. Он увидел стол, накрытый накрахмаленной скатертью и уставленный тарелочками с закуской. Между блюдом с тушеным мясом и вазой с яблоками красовался пузатый графин, наполненный вином. «По какому случаю Соня распорядилась?» – удивился капитан и заглянул в спальню. Портьеры свисали до пола; в комнате царил мягкий полумрак, пронизанный пыльным солнечным лучом. Жены не было и тут. Недоумевая, Золотарев выглянул во двор. Возле жестяного рукомойника склонилась над тазом чья-то бронзовая, мускулистая спина. Софья Аркадьевна, высокая, темноволосая, до сих пор сохранившая девическую горделивую осанку и спокойную, строгую красоту, держала в руке мохнатое полотенце.

– Борька! – внезапно охрипнув, крикнул Юрий Александрович.

Мужчина во дворе выпрямился. Это был стройный человек лет двадцати пяти с коротко остриженными волосами и добрыми черными глазами, смягчавшими суровое, обветренное лицо. Он наскоро вытерся и побежал к дому, поднимая легкие облачка пыли неуклюжими кирзовыми сапогами.

Через полчаса отец и сын сидели за столом, слегка охмелевшие, растроганные встречей. Золотарев отодвинул наполовину опустевший графин.

– Надолго ты к нам?

– На один день, – ответил Борис, виновато посмотрев на мать. – Нашу эскадрилью на Запад перебрасывают, я проездом… Теперь, пожалуй, еще реже будем видеться. Международная обстановка тревожная…

– Да, да, – перебил Юрий Александрович, нарочно не глядя на жену, которая опустила руки и перестала убирать со стола. – Когда же тебе еще кубик дадут? Уже три года ты в лейтенантах! Или начальству не угодил?..

Шутка не удалась. Борис нахмурился. Золотарев сообразил, что задел больное место. Зачем нужно было напоминать, что именно из-за него, Юрия Александровича, сыну так трудно служить? Вспыхнула старая, уже притупившаяся обида. Почему Боря должен нести ответственность за несчастье, постигшее отца три года тому назад?

– Мама, я посуду помогу помыть, ладно? – сказал Борис и отправился в кухню.

– А я во дворе посижу! – крикнул ему вслед Золотарев.

Было душно, безветренно. Мерцали звезды. Вспомнился вдруг почему-то Толька Антипов. Капитан вскочил с завалинки. Он понял, почему судьба этого дерзкого паренька так его взволновала. Дело в том, что Толька напоминает его сына – Бориса. Ведь точно таким же когда-то был и лейтенант. А что ждет Антипова?.. У Юрия Александровича мелькнула мысль, показавшаяся сначала нелепой. «Почему бы и нет?» – пробормотал он и, отбросив сомнения, зашагал к воротам.

…Дежурного не было на месте. Клевал носом вооруженный милиционер, охранявший арестованных. За перегородкой копошились какие-то фигуры. Пользуясь тем, что его появление осталось незамеченным, Золотарев вгляделся в желтый, пыльный полумрак. Когда привыкли глаза, он увидел пятерых или шестерых парней, которые сидели на полу, скрестив ноги, и играли самодельными картами в штоссе.

– Есть во весь! – услышал Золотарев. – Гони пиджачок, Толик!

– На, возьми, – последовал ответ.

Юрий Александрович заметил Антипова. Тот сидел среди картежников в одних трусиках. Лицо его осунулось.

– Не робей, к утру повезет! – насмешливо сказал кто-то.

– Проигрывать нечего, – уныло ответил Антипов.

– Хочешь, на милиционера сыграем? – вкрадчиво предложил прежний голос. – Ставлю на кон твои тряпки. Ну?

«Вот так и пропал бы парень, – подумал капитан. – Проиграет – будет вынужден, выполняя долг бандитской «чести», напасть на милиционера и предстанет перед судом уже по обвинению в серьезном преступлении… Нет! Нельзя оставить его здесь». Юрий Александрович прошел за перегородку, взял Антипова за плечо и вывел в коридор. Анатолий не сопротивлялся. Стесняясь обнаженных рук и ног, смотрел в сторону, кривил губы.

– Отдайте вещи! – приказал Золотарев.

Картежники поспешно бросили на пол пиджак, брюки и разбежались по темным углам.

– Пойдем! – мрачно сказал Юрий Александрович. На улице Толька перевел дыхание. Темнели дома. Вокруг не было ни души.

– Ты вроде в гости ко мне набивался, – испытывая странное смущение, сказал Золотарев. – Ну вот… Можешь прогуляться… Чаю попьем. Я тебя с сыном познакомлю…

– Зачем? – удивленно спросил Толька.

– Черт его знает! – неожиданно ответил капитан. – Так… Взбрело в голову… Интересный ты человек!

Его откровенность заинтриговала Антипова.

– Куда идти-то? – грубым голосом спросил он и засунул руки в карманы.

…Софья Аркадьевна лишь на секунду задержала взгляд на госте и тут же как ни в чем не бывало ласково пригласила его к столу. Она много лет жила с Золотаревым и привыкла ничему не удивляться. Лейтенант перестал помешивать ложечкой в чашке и с интересом взглянул на Антипова, который от смущения держался преувеличенно развязно.

– Позвольте познакомить вас! – кашлянув, сказал Юрий Александрович. – Знаменитый литейщик Анатолий Антипов…

– Был когда-то литейщиком! – дерзко перебил Анатолий и локтем отодвинул стакан. Явно насилуя себя, он добавил: – Я на базаре засыпался вовсе не по литейному делу! Нырял в кошелки, да лягавые меня выловили!

Густо покраснев, он исподлобья взглянул на Софью Аркадьевну. Та сочувственно, с материнской жалостью покачала головой. Все молчали. Тогда Анатолий принялся ковырять вилкой картошку. Он вздрогнул, услышав насмешливый голос лейтенанта:

– А перечисли-ка, знаменитый ныряльщик, известные тебе моря и океаны!

– Какие еще моря? – не понял Толька.

– Или скажи: чему равен квадрат суммы? Сколько километров до Луны? Молчишь?

Антипов изумленно смотрел на Бориса.

– Какой царь правил на Руси в семнадцатом веке? – не унимался тот. – Эх ты! Ни черта не знаешь! Для чего же тогда на белом свете живешь? Сколько тебе лет? Семнадцать? В твои годы писатель Гайдар полком командовал, Пушкин «Руслана и Людмилу» написал. А ты? Каких вершин достиг? У старухи сумку украл?

Антипов чувствовал себя так, будто совершил что-то очень неприличное. Такое ощущение он испытал впервые в жизни и растерялся.

– Я, брат, был точно таким же, как ты! – вздохнув, негромко сказал лейтенант. – Я в Одессе под лодкой ночевал. Тебе и не снилось то, что я пережил. Это был двадцать третий год. Разруха. Голод. Я гордился тем, что я босяк. Меня называли уркой, и нэпманы прятались от меня в подворотни, несмотря на то, что мне было всего восемь лет от роду. Они знали, что по моим пятам идут знаменитые одесские бандиты Костя Валет и Дядя Ус. Меня загребали во время облав, но я убегал и снова занимался шкодами…

Лейтенант закурил и машинально, очевидно по старой привычке, лихо передвинул языком папиросу в угол рта. Анатолий ловил его слова почти не дыша. Он не сомневался в том, что лейтенант говорит правду. Но как же сын Золотарева дошел до такой жизни? И что было с ним потом?

Уловив в Толькиных глазах жадное любопытство, Борис усмехнулся и с прекрасно разыгранным презрением закончил:

– Вот каким я был. Разве сравнить с тобой, сопляком? И то бросил. Учиться пошел. Стал летчиком, командиром Красной армии. Почему? Потому что сообразил: жизнь один раз дается, нет смысла ее по тюрьмам гноить. Пусть дураки этим занимаются, решил я, а с меня довольно романтики!.. Трудно было. Приятели грозились зарезать, да я наплевал… А сейчас время и вовсе не такое, как тогда! Хочешь на завод – иди на завод! Хочешь учиться – учись на здоровье. Тут только жить!.. А ты? Сколько ты мучаешься из-за паршивой сумки! Игра явно не стоит свеч, товарищ… Не обижайся за правду!

– Я не обижаюсь, – пробормотал Анатолий.

Он после этого еще пытался дерзить, но его упорство было сломлено. Он стесненно озирался по сторонам и с тоской глядел на дверь. Пожалев его, Юрий Александрович вызвал Тольку на крыльцо и сказал:

– Ступай домой. Поздно уже. А утром приходи в отделение. Подумаем, что тебе делать дальше.

– Посадите? – осведомился Антипов.

– Там видно будет.

– А если не приду?

– Ты мне психологию не разводи! – рассердился Золотарев. – Скажите пожалуйста, какая сложная натура! Выспись хорошенько, разговор будет серьезный.

Толька, не прощаясь, направился к воротам.

Борис сидел рядом с матерью, помогая распутывать шерстяную пряжу. Они вполголоса разговаривали и, когда послышались шаги, умолкли. Золотарев не обиделся.

– Что за секреты? – спросил шутливо.

– Да вот, мы с мамой установили, что ты не стареешь! – улыбнулся лейтенант. – Такой же, каким был в двадцатом году. И это хорошо, что ты такой… Иначе я не был бы здесь рядом с вами!

– Неправда, – помолчав, ответил капитан. – Тебе все равно не дали бы пропасть, как не дадут пропасть Тольке Антипову.

…Еще долго сидели в тесной спальне. Никто не нарушал молчания. Родные, близкие люди, они так хорошо понимали друг друга, что могли обходиться без слов. И когда на лоб Софьи Аркадьевны набегала морщинка – и Золотарев и Борис тотчас же догадывались, какая мысль ее встревожила. А стоило нахмуриться лейтенанту, как муж и жена торопливо переглядывались, словно делясь опасениями за судьбу сына. У каждого из них было много забот, и все-таки они были счастливы настолько, насколько могут быть счастливы любящие люди, собравшиеся вместе после разлуки.

Восьмая глава

Проходя парком, Лида подумала, что уже ровно год миновал с того дня, как она познакомилась с Дмитрием. Тогда вот так же трогательно выглядывали из вздувшихся почек клейкие листочки и даже как будто те же самые парочки виднелись на влажных от росы скамейках. Но нет, нынче все не так! Деревья, люди и дома стали почему-то ниже ростом, а расстояния таинственно сократились. Если в прошлом году путь до техникума казался далеким, то ныне Лида затрачивает на него всего десять минут. Изменился и отец, Николай Ардалионович. Он и теперь исправно служит в церкви, но только прихожан поубавилось, а седины в черных волосах стало побольше. Он сгорбился и почти сравнялся ростом с Лидой. Это было странно и пугало ее. Она не догадывалась, что выросла сама.

Сегодня настроение у Лиды праздничное. Экзамены сданы. К лету удалось, урезывая себя во всем, сшить новое платье. И главное, как оригинально придумала! Никто не догадается! Купила в магазине обыкновенную подкладку для пальто, такую блестящую, светло-сиреневого цвета, и самостоятельно сшила модное, длинное платье со стоячим воротником и молнией на талии. На сей раз триумф был полный. На выпускном традиционном вечере в техникуме девчата завистливо косились на ее платье, а мальчишки просто глаз отвести не могли. Вот и нынче Лида надела новое платье.

Сегодня ей хотелось быть особенно нарядной и привлекательной. На рассвете почтальон принес телеграмму от Дмитрия. Тот сообщал, что занятия в лесотехническом институте окончены и он выезжает в Любимово, где проведет все лето. Не виделись полгода. В январе Дмитрий гостил недолго, и поговорить-то как следует не успели.

Зимой они договорились, что поженятся, как только Лида закончит техникум. Диме останется учиться еще два года. Как-нибудь проживут на ее зарплату. Последнее время Лида вполне уверена в Диме. Он, конечно, любит ее. Письма из Брянска приходили часто. Иванцов рассказывал о занятиях, о том, какие книги прочел, делился своими планами. Чувствовалось, он нуждается в ней. Но еще недавно Лида не знала, чем кончится дружба. Поведение Дмитрия было странным. Он то ни на час не оставлял ее одну, то не показывался неделями. Утром дарил духи или цветы, а вечером разговаривал так холодно, что девушка со слезами убегала. Парень как будто не мог решить, связывать ли судьбу с Лидой или прервать знакомство, пока не поздно. Она догадывалась, что Дима колеблется, и не могла понять, какое препятствие мешает им быть счастливыми. Самолюбие было задето. «Пожалуйста, не стану навязываться!» – думала Лида и решала не встречаться больше с Иванцовым. Но стоило Диме ее приласкать, как девушка забывала о своей обиде.

Она не понимала, почему юноша под разными предлогами отказывается зайти к ней в гости и в свою очередь избегает Лиду приглашать к себе. Он и прощается-то всегда на углу, не провожает до калитки, как будто боится приблизиться к дому. Долго поведение парня оставалось загадкой, наконец Лида сообразила, в чем дело. Точно повязку сорвали с глаз! Это случилось однажды в парке. Им повстречались незнакомые ребята, хорошо одетые и воспитанные. Они оказались приятелями Иванцова. Тот с явной неохотой представил им Лиду. Невнятно прожевал ее фамилию и, пока юноши расточали любезности, волновался и не находил себе места, словно опасаясь, что подруга скажет что-нибудь лишнее… Внимательно поглядев на его бледное, покрывшееся красными пятнами лицо, девушка внезапно догадалась, что Дима просто-напросто боится. Ну да, боится, как бы кто-нибудь не узнал о его связи с дочерью священника! Он не хотел быть родственником служителя культа, оттого и колебался…

Лида оторопела от такой догадки. Но поведение Иванцова свидетельствовало о том, что ошибки нет. Тогда девушка решила поговорить с ним начистоту – в последний раз.

– Если ты меня стыдишься, какая же это любовь? – плакала Лида, уткнувшись в обледеневшую скамейку. Был январь. Они сидели в пустом парке. Не дождавшись ответа, девушка вскочила и побежала к выходу. Горе душило ее. Она была убеждена, что их любовь кончена!.. Иванцов остановил Лиду на улице, привел обратно в парк, усадил на скамью, обнял за плечи, затем проговорил негромко и проникновенно:

– Я уважаю твои чувства. Ты оскорбилась за отца, и ты в общем права. Но выслушай. Жизнь сложилась так, что с детства я предоставлен себе. Похлопотать за меня некому. Приходится самому пробивать дорогу. Когда-нибудь ты узнаешь мою биографию, тогда поймешь, что я обязан быть осторожным, если хочу добиться успеха. А я хочу. И не только для себя. Для нас обоих. Потому, что я тебя люблю. Если уж говорю «люблю», значит, так и есть. Я слов на ветер не бросаю! Когда столкнешься с действительностью не по книгам – поймешь, что прожить трудно. Твой отец, возможно, очень хороший человек, но, к сожалению, избрал профессию, которая в наше время не пользуется уважением. Я в этом не виноват. Ты тоже. Пойми меня, дорогая!.. Если любишь и хочешь быть счастливой, доверься мне. Я поведу тебя правильной дорогой. Уедем в другой город, где нас никто не знает. Отцу будем посылать деньги. Конечно, как же иначе. Это твой долг! А пока придется быть предусмотрительными. Здесь, где люди знают друг друга, не стоит афишировать наши отношения… Ты согласна?

Лида слушала внимательно. «Что ж, – думалось ей. – Он не так уж неправ! Стоило ли обижаться? Говорит, что любит… Это, в конце концов, самое важное».

– Я тебе верю! – ответила она. – Но только отца не оставлю никогда. Это уж как хочешь!..

В душе долго оставался неприятный осадок, который иногда напоминал о себе внезапными, казалось бы, беспричинными слезами.

Николай Ардалионович не мешал Лиде встречаться с Иванцовым. Он чувствовал, что в дочери происходит непонятная для него ломка, и не досаждал ей вопросами и поучениями…

Зима тысяча девятьсот сорокового года была трудной для девушки. Тяжело было учиться и одновременно заниматься хозяйством. Переписывать лекции, посещать анатомичку, а вечерами мыть полы, чинить и чистить старые, заплатанные платья, чтобы всегда быть хорошо одетой, чтобы никто не догадался, как ей нелегко… Пришла весна и принесла облегчение. А лето сулило счастье! Вот Дмитрий приехал! Три месяца они будут вместе!..

Дом, где жил Иванцов, находился возле парка, в конце короткого переулка. Тут между камнями пробивалась ярко-зеленая трава, а стены из серых плит уже теперь, в середине июня, обросли кудрявым плющом.

– Здравствуйте! – робко сказала Лида пожилой даме в шелковом халате, которая вышла на ее стук. – Я к Диме. Он ведь приехал? – Женщина с ног до головы оглядела девушку и, невнятно буркнув что-то среднее между: «Проходите» и «Проваливайте!» – повернулась спиной. Лида почти год была знакома с теткой Иванцова, закройщицей Таисией Филимоновной, но все еще не привыкла к ее недовольному взгляду и в присутствии этой неприветливой женщины терялась и сидела как на иголках. Лиде здесь не нравилось. Она чувствовала себя в этом доме как в тюрьме. Стены, оклеенные темными обоями, давили на нее… Квартира состояла из трех комнат. В столовой, загроможденной тяжелой неуклюжей мебелью в чехлах, было негде повернуться. Все вещи были дорогие, безвкусные и мрачные. Хозяева как будто отгородились от всего мира толстыми стенами, длинными портьерами, не пропускающими шум, и крепкой дубовой дверью, к которой был приспособлен огромный замок.