Двое выживших - минус один

Лёха вырос крепче. Плечи раздались, взгляд стал прямым, почти вызывающим. Он мог починить телегу, управиться с лошадью, залезть на крышу, вытащить застрявшую в грязи подводу. Его любили за силу и боялись за вспыльчивость.

В сорок четвёртом в деревню начали возвращаться первые калеки.

Не все узнаваемые. Не все живые внутри.

Один вернулся без ноги. Другой — с пустым рукавом, заправленным за пояс. Третий сидел у ворот и целыми днями смотрел на дорогу, хотя дома у него уже никого не осталось. Миша тогда впервые понял, что выжить — не значит вернуться.

Это слово, «выжить», прилипло к ним с Лёхой крепче фамилий.

Двое выживших.

Так иногда говорили за спиной. Не зло. С сочувствием. Но Миша каждый раз вздрагивал. В этих словах всегда не хватало третьего.

Победу деревня встретила в мае сорок пятого.

Рано утром у сельсовета, где после бомбёжки давно уже поставили новый столб с репродуктором, собрался народ. Сначала никто не верил. Потом кто-то закричал. Потом заплакали все — и те, у кого вернулись, и те, у кого не вернулись, и те, кто уже разучился ждать.

Колокола в соседнем селе били так, что звук катился через поля.

Женщины обнимались, падали на колени, целовали друг другу руки, лица, платки. Старики крестились. Дети бегали между взрослыми, не понимая, почему радость такая мокрая и такая страшная.

Лёха первым схватил Мишу за плечи.

— Победа, Мишка! Слышишь? Победа!

Он смеялся. По-настоящему, громко, почти как раньше. Но глаза у него были красные.

Миша тоже улыбнулся. Он хотел почувствовать только радость — чистую, большую, светлую. Хотел, как все, кричать, обнимать, забыть хотя бы на один день всё: дым, голод, похоронки, речку.

Но когда над деревней взвилась первая самодельная ракета — кто-то из ребят запустил её из жестяной трубы, — Миша невольно пригнулся.

Лёха заметил.

— Всё, — сказал он тихо. — Кончилось.

Миша кивнул.

Но оба знали: не всё.

Вечером они пошли к речке.

Не сговариваясь. Просто ушли от шума, от гармошки, от пьяных слёз, от радостного людского гула. Шли молча по той самой тропе, которая когда-то казалась им дорогой в лето, а теперь стала чем-то вроде дороги на кладбище.

Речка была спокойная.

Весенняя вода стояла высоко, подступала к самым ивам. У коряги, почерневшей и наполовину ушедшей в ил, кружилась пена. На другом берегу кричала птица.

— Ему было бы восемнадцать, — сказал Миша.

Лёха долго молчал.

Потом нагнулся, поднял с берега камень и швырнул в воду.

— Хватит, — сказал он. — Не надо.

— Что не надо?

— Всё это. Считать, сколько ему было бы. Думать, что он сказал бы. Как жил бы. Не надо.

Миша посмотрел на круги, расходившиеся по воде.

— А если не получается?

Лёха сжал челюсти.

— Значит, учись.

После Победы жизнь не стала лёгкой.

Она просто перестала ждать смерти с неба каждый день.

Деревня чинилась медленно. Дома латали, крыши перекрывали, печи перекладывали. На месте сгоревшего сельсовета поставили новый, ещё пахнущий свежей доской. Школа открылась снова — сначала в чужой избе, потом в отремонтированном здании с выбитыми когда-то, а теперь заново вставленными окнами.

Миша вернулся за парту почти взрослым.

Ему было стыдно сидеть рядом с младшими, выводить буквы, отвечать у доски, когда руки уже знали тяжесть топора, ведра и мешка. Но учительница Анна Сергеевна сказала ему:

— Страна после войны не только руками поднимается. Головой тоже.

И Миша поверил.

Он учился жадно. Читал всё, что попадалось: учебники, старые журналы, газеты, потрёпанные книги без обложек. Особенно любил математику — за то, что в ней всё сходилось, если думать честно. В жизни так не получалось. В жизни можно было сделать всё правильно и всё равно потерять друга.

Лёха школу терпел.

Не любил сидеть на месте, спорил с учителями, иногда уходил с уроков, если дома или в колхозе нужна была помощь. Но соображал быстро. Особенно в технике. Разобрать, собрать, подогнать, починить — это у него выходило лучше всяких сочинений.

— Из тебя механик будет, — говорили ему.

— Из меня человек будет, — отвечал Лёха.

Говорил грубо, но не со злом.

К концу сороковых они разъехались.

Миша поступил в техникум в областном городе. Мать провожала его на станцию с узлом еды и долго поправляла воротник, будто он всё ещё был тем мальчишкой, который убежал купаться без спроса. Перед отправлением она вдруг перекрестила его и сказала:

— Живи, сынок. За себя живи. И за тех, кто не смог.

Миша понял, о ком она, но не спросил.

Город встретил его шумом, трамваями, общежитием, чужими голосами за стеной и вечным запахом угля. Первые месяцы он тосковал так, что по вечерам выходил к набережной и смотрел на воду. Потом перестал. Вода в городе была другая — широкая, деловая, равнодушная к его памяти.

Он учился на строителя.

Ему нравилось думать, что можно не только чинить разрушенное, но и возводить новое. Дом, мост, школу, больницу — что-то прочное, полезное, мирное. То, что не кричит, не горит, не тонет.

Лёха уехал позже, в ремесленное училище.

Писал редко. Коротко. «Жив. Учусь. Руки целы. Привет тёте Анне». Потом устроился на завод, стал слесарем, потом мастером. Говорили, что на работе его уважали: мог накричать, но сам никогда не прятался за чужие спины. Если авария, он шёл первым. Если тяжело, брал на себя.

С годами они виделись всё реже.

Не потому что поссорились. Просто жизнь, которая после войны казалась подаренной заново, оказалась требовательной и плотной. Учёба. Работа. Очереди. Комнаты в общежитиях. Первые костюмы, купленные с зарплаты. Женщины, рядом с которыми хотелось говорить тише. Дети, появлявшиеся на свет уже в мирное время, с круглыми щеками и полным правом не знать, как звучит бомбёжка.

Миша женился на Вере.

Она работала библиотекарем, носила волосы в аккуратном пучке и умела слушать так, что человек сам себе становился понятнее. О Матвее Миша рассказал ей не сразу. Через несколько лет после свадьбы, ночью, когда их маленькая дочь спала за занавеской, а за окном шёл дождь.

Вера не перебивала.

Когда он закончил, она взяла его руку и долго держала в своих ладонях.

— Ты был ребёнком, — сказала она.

— Мы все были детьми.

— Именно.

Он хотел поверить. Иногда почти верил.

Лёха женился на Зинаиде — бойкой, черноглазой, с голосом таким звонким, что на рынке её было слышно через три ряда. Она не боялась его резкости и умела одним взглядом остановить любую ссору.

— С тобой, Алексей, как с трактором, — говорила она. — Сила есть, а руль иногда забываешь.

Лёха при ней смягчался. Не сразу, не на людях, но смягчался. У них родились двое сыновей. Потом дочь. Лёха строил полки, чинил велосипеды, носил детей на плечах и запрещал им ходить к речке без взрослых.

— Почему? — спрашивал старший.

— Потому, — отвечал Лёха.

И этого «потому» хватало.

Снаружи их жизнь стала самой обычной.

Миша проектировал здания, ездил в командировки, получал грамоты, стоял в очереди за мебелью, ругался с ЖЭКом, по воскресеньям читал газету и учил дочь решать задачи.

Лёха работал на заводе, потом поднялся до начальника участка, копил на машину, ругался с соседями из-за забора, сажал картошку, любил баню и крепкий чай из гранёного стакана.

Они оба жили так, как миллионы людей после войны: цепко, упрямо, без лишних разговоров о прошлом.

Но прошлое иногда само открывало дверь.

У Миши это случалось во сне. Он просыпался от того, что слышал плеск воды. Вставал, шёл на кухню, пил из-под крана и долго стоял босиком на холодном полу. Вера однажды спросила:

— Тебе опять речка снилась?

Он кивнул.

Она больше не спрашивала.

У Лёхи всё было иначе.

Он не говорил о снах, но иногда среди дня внезапно замирал, будто услышал что-то за спиной. Один раз на заводе у него из рук выпал гаечный ключ. Рабочие смеялись: мол, мастер стареет. Лёха поднял ключ и так посмотрел на них, что смех сразу оборвался.

В тот день он пришёл домой раньше обычного.

Зинаида потом рассказывала Мише, что муж сидел на кухне до ночи и смотрел на мокрые следы у порога. Следы оставил младший сын — набегался под дождём. Но Лёха всё равно велел перемыть пол три раза.

— Не люблю грязь, — сказал он.

Зинаида тогда решила, что дело в усталости.

Годы шли.

Страна менялась, строилась, шумела. Уходили старики, взрослели дети, на месте старых бараков поднимались новые дома. В деревне тоже многое переменилось. Где-то провели электричество, где-то поставили клуб, дорогу подсыпали щебнем. Речка осталась.

Та же.

Медленная, тёмная у коряги, с ивами над водой.

Когда Лёхе было уже за сорок, он вдруг купил дом в той самой деревне.

Не родительский — тот давно разобрали после смерти матери. Другой, ближе к окраине, с покосившимся забором, яблоней у окна и видом на луг. От дома до речки было минут десять пешком.

Миша, узнав об этом, долго молчал в телефонную трубку.

— Ты зачем? — спросил он наконец.

— Дом хороший.

— Лёха.

— Что Лёха?

— Там же

— Что — там?

Голос у Лёхи стал жёстким.

Миша пожалел, что начал.

— Ничего.

— Вот именно, — сказал Лёха. — Ничего там нет. Деревня как деревня. Речка как речка.

Но летом, когда Миша приехал к нему в гости, он понял: Лёха врёт.

Дом был крепкий, хотя старый. Лёха уже успел перекрыть крышу, поправить крыльцо, вычистить сарай. Зинаида возилась в огороде, дети бегали по двору, из кухни пахло жареной картошкой и луком. Всё выглядело мирно, надёжно, почти счастливо.

Только сам Лёха каждый вечер выходил за калитку и долго стоял, глядя в сторону речки.

— Ходишь туда? — спросил однажды Миша.

Они сидели на лавке у дома. Солнце садилось. Комары звенели в траве. Из открытого окна доносился голос Зинаиды: она ругала детей за разбросанные сапоги.

Лёха не сразу ответил.

— Иногда.

— Зачем?

— А ты зачем спрашиваешь?

Миша пожал плечами.

— Не знаю.

Лёха усмехнулся, но без веселья.

— Вот и я не знаю.

Ночью Миша проснулся от стука.

Сначала подумал, что это ветка бьёт в окно. Потом понял: стучат не снаружи, а где-то внизу, в доме. Глухо. Медленно. Будто мокрым кулаком по доске.

Раз.

Пауза.

Раз.

Он сел на кровати. В комнате было темно, только лунный свет лежал на полу бледным прямоугольником. Рядом спала Вера — они приехали вместе на несколько дней. За стеной слышалось детское сопение.

Стук повторился.

Миша накинул рубашку и вышел в сени.

Там уже стоял Лёха.

Босой. В нижней рубахе. С топором в руке.

— Ты тоже слышал? — прошептал Миша.

Лёха не посмотрел на него.

— Мыши.

— С топором на мышей?

Лёха медленно повернул голову.

В темноте лицо его казалось чужим.

— Иди спать.

Стук больше не повторился.

Утром Зинаида нашла у порога мокрое пятно.

— Опять дети набегали, — сказала она и велела младшим вытереть ноги в следующий раз.

Но дети клялись, что ночью не выходили.

Лёха молча вымыл доски сам.

Миша стоял рядом и смотрел, как тёмная вода уходит в тряпку. От неё пахло не дождём.

Речкой.

Тиной.

И чем-то давним, что не сгнило за годы, не растворилось, не ушло по течению.

— Лёха, — тихо сказал он.

— Молчи.

— Но

— Молчи, я сказал.

Он выжал тряпку в ведро. Вода была мутная, с мелким речным песком на дне.

Лёха поднял глаза.

И Миша впервые за много лет увидел в них не злость.

Страх.

Тот самый, мальчишеский, из сорок первого.

Будто где-то совсем рядом, за стенами дома, за яблоней, за лугом, за тихим утренним светом, снова расходились круги по воде.

И кто-то терпеливо ждал, когда двое выживших наконец вернутся к берегу.