Сто сорок четыре часа

Август нажал на контакт. Экран показал фотографию брата — старую, с выпускного Романа. Они там вдвоём, Августу лет десять, смотрит на старшего с обожанием.

Он нажал «Позвонить». И тут же сбросил.

Не сейчас. Не по телефону. Они увидятся на свадьбе. Роман женится во второй раз. Август знал только имя невесты. Слышал от матери: «Хорошая девочка, Наташа. Скромная. Ромку на путь истинный наставила».

Он сунул телефон в карман и пошёл дальше. Ноги сами несли к метро.

Весь день он бродил по Москве. Центр изменился до неузнаваемости: пешеходные улицы, хипстерские кофейни, стеклянные башни Москва-Сити вдали. Он зашёл в книжный магазин на Тверской, купил сборник Бродского — просто потому, что в Бостоне не мог найти на русском. Выпил кофе в «Кофемании», глядя на прохожих. Вспоминал, как они с Романом в детстве ездили на ВДНХ, ели сахарную вату и спорили, кто выше прыгнет.

Роман всегда побеждал. Он был старше на пять лет, сильнее, выше. Но Август обожал его. Брат научил его кататься на велосипеде, защищал от дворовых хулиганов, рассказывал страшилки на ночь. А потом, когда отец умер, Роман как-то сразу повзрослел. Стал серьёзным, взял на себя роль мужчины в доме. Августу тогда было двенадцать, Роману — семнадцать. И между ними выросла стена. Не вражды — скорее, стена из невысказанных обид. Август уехал, оставив брата с матерью и грузом ответственности. Роман никогда не упрекал его. Но Август чувствовал вину. Все восемь лет чувствовал.

К вечеру он вернулся домой. Мать уже волновалась, накрывала ужин. Они снова сидели на кухне, пили чай, и она рассказывала о предстоящей свадьбе: кто придёт, где будет банкет, какое платье она сшила.

— Ромка спрашивал о тебе, — вдруг сказала она, помешивая ложечкой в чашке.

Август напрягся.

— Что спрашивал?

— Приедешь ли. Я сказала, что приедешь. Он кивнул и ничего больше не сказал.

Повисла пауза. Мать вздохнула.

— Вы бы поговорили, сынок. Восемь лет ведь. Он скучает.

Август промолчал. Но перед сном долго лежал без сна, глядя в потолок с трещиной-Южной Америкой, и думал о том, что сказать брату, когда они увидятся.

Воскресенье

Воскресенье прошло тише. Август помог матери с домашними делами: починил дверцу шкафа, заменил перегоревшую лампочку в коридоре, настроил ей интернет на телевизоре, чтобы «Смотрим» работал без сбоев. Мать ахала и называла его «профессором Гольцманом».

Днём пришла тётя Рая с котом. Кот, пушистый перс по кличке Август, важно прошествовал по коридору и улёгся на диван, как у себя дома. Тётя Рая всплёскивала руками, обнимала Августа, плакала, говорила, что он «вылитый отец, только повыше».

Вечером Август снова вышел во двор. Сел на ту же скамейку. Солнце садилось за панельные девятиэтажки, небо стало розово-оранжевым.

Завтра свадьба. Завтра он увидит брата.

Он достал телефон и написал сообщение. Не брату — матери. Всего три слова: —«Я рад, что приехал»—.

Потом открыл контакты, нашёл «Брат» и нажал «Изменить». Добавил рядом с именем эмодзи — смешной жёлтый смайлик. Глупо. По-детски. Но ему стало немного легче.

Он встал и пошёл домой. У подъезда остановился, посмотрел на окна пятого этажа. В кухне горел свет. Мать ждала.

— Завтра, — сказал он себе негромко. — Завтра всё решится.

И шагнул в подъезд. Лифт, кстати, так и не починили.

Глава 4. Свадьба

Свадьба началась не с марша Мендельсона, а с крика тёти из Краснодара: «Ромочка, ты ей фату поправь, поправь, она же съехала!»

Август Гольцман стоял в углу банкетного зала, сжимая бокал шампанского, и чувствовал себя антропологом, изучающим загадочное племя. За восемь лет в Америке он отвык от этого — от русской свадьбы как стихийного бедствия, где все кричат, плачут, поют и едят одновременно.

Зал «Империал» сиял гипсокартонными колоннами и люстрами, которые пытались выглядеть как хрусталь, но сдавались под напором провинциального шика. На столах — графины с компотом, тарелки с нарезкой, салат оливье в хрустальных вазочках и бутылки шампанского «Советское», которое пахло детством. Гости — человек восемьдесят — гудели, как улей. Мужчины в мешковатых пиджаках ослабляли галстуки ещё до первого тоста. Женщины в платьях с пайетками поправляли причёски, залитые лаком до состояния шлемов. Дети носились между столами, роняя салфетки и получая подзатыльники.

Мать Августа сидела за главным столом, прямая, как струна, в своём синем платье, и улыбалась сквозь слёзы. Она ждала этого дня восемь лет — и не только потому, что старший сын наконец женился во второй раз. Она ждала, что младший вернётся.

Август смотрел на неё и чувствовал, как что-то тяжёлое ворочается в груди. Вина. Нежность. Любовь, которую он закопал под презентациями и дедлайнами.

Роман и Наташа стояли у арки, увитой искусственными цветами, и принимали поздравления. Брат выглядел счастливым — по-настоящему, не напоказ. Он держал Наташу за руку и иногда наклонялся к ней, шептал что-то на ухо, и она смеялась. Август подумал, что никогда не видел Романа таким. В детстве старший брат был серьёзным, ответственным, вечно хмурым. Сейчас он светился.

И тут Роман поднял глаза. Увидел Августа. И замер.

Бокал в его руке дрогнул. Он что-то быстро сказал свидетелю, поставил бокал на поднос проходящего официанта и пошёл к брату. Не быстро, но и не медленно. Август видел, как движется его кадык — Роман сглотнул.

Мать легонько подтолкнула Августа вперёд и отошла в сторону. Тактично.

Братья остановились в метре друг от друга.

— Привет, Ром, — сказал Август. Голос прозвучал глухо, будто сквозь вату.

Роман смотрел на него. Молчал. Потом вдруг хмыкнул, и его глаза подозрительно заблестели.

— Ну здравствуй, Американец Гольцман, — сказал он и шагнул вперёд.

Они обнялись. Крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. Август почувствовал запах знакомого одеколона — Роман пользовался им ещё в юности, что-то дешёвое, из ларька, но стойкое. И вдруг вся неловкость, все восемь лет молчания схлопнулись в эту секунду.

— Ты зачем на мою свадьбу в костюме, как на похороны? — пробормотал Роман ему в плечо.

— А ты зачем в белом? Ты ж не невеста, — ответил Август, и оба рассмеялись. Смех вышел нервным, срывающимся.

Они отстранились. Роман держал Августа за плечи и разглядывал.

— Возмужал. Заматерел. Шрам откуда?

— Велопрогулка в Бруклине.

— В Бруклине, — повторил Роман с усмешкой. — Звучит как название болезни. Ну, пойдём. Познакомлю тебя с Наташей.

Наташа оказалась не такой, как представлял Август. Мать говорила «скромная, хорошая девочка», и он ожидал увидеть тихую мышку в кружевах. Но Наташа была высокой, с прямой спиной и открытой улыбкой. У неё были русые волосы, убранные в элегантный низкий пучок, и ясные серые глаза, которые смотрели прямо и без кокетства. Белое платье сидело на ней просто, но дорого — никакой пышной пены, только чистые линии.

— Наташ, это Август, мой младший брат, — сказал Роман, и в его голосе Август уловил нотку гордости. — Тот самый, из Америки.

Наташа протянула руку. Рукопожатие у неё было крепким, не женским.

— Очень приятно, Август. Рома много о вас рассказывал.

— Правда? — Август покосился на брата. — Интересно, что именно.

— Что вы умный и что в детстве постоянно таскали у него носки, — улыбнулась Наташа.

Роман крякнул.

— Ну, я не совсем так формулировал...

— Он говорил, что вы делили одну комнату и вы вечно путали, где чьи вещи, — мягко добавила Наташа. — И что он скучал.

Повисла короткая пауза. Август почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он посмотрел на брата. Роман отвёл глаза, делая вид, что поправляет бутоньерку.

— Поздравляю вас, Наташа, — искренне сказал Август. — Ромка — хороший человек. Лучший из нас.

— Я знаю, — просто ответила она. — Поэтому и выхожу за него.

Роман просиял и приобнял невесту за талию.

— Ладно, брат, располагайся. Скоро начнётся официальная глава, а потом — гуляем. И попробуй только уйти рано. Мать тебя со света сживёт.

— Я никуда не спешу, — ответил Август.

Наташа вдруг обернулась и позвала кого-то взглядом.

— Алиса! Иди сюда, познакомься с нашим американцем.

Август проследил за её взглядом и увидел девушку, которая стояла чуть поодаль, у столика с фруктами, и с кем-то оживлённо болтала. Она обернулась на голос сестры, и в груди Августа что-то ёкнуло.

Девушка подошла. Двадцать три — в этом возрасте люди ещё не утратили юношеской угловатости, но у Алисы она превратилась в особую грацию. Темные волосы до плеч, небрежно уложенные, но в этой небрежности чувствовался стиль. Простое, но элегантное платье цвета тёмного изумруда, без блёсток и страз. Минимум макияжа. И глаза — карие, живые, с хитринкой и каким-то особым спокойствием, которое бывает у людей, привыкших к ответственности. Взгляд не по годам взрослый, но улыбка — совсем юная, открытая.

— Август, это Алиса, моя младшая сестра, — представила Наташа. — Алис, это Август Гольцман, брат Ромы. Из Бостона. Бизнесмен. Холост. — Последнее слово Наташа произнесла с нажимом, многозначительно глядя на сестру.

— Наташ! — шикнула Алиса, но глаза её смеялись. — Ты меня как на смотрины выставила.

Август заметил, как она чуть покраснела — едва заметно, на скулах. Ему вдруг стало неловко, но приятно.

— Приятно познакомиться, Алиса, — сказал он, протягивая руку.

Она пожала её. Ладонь была прохладной, тонкой, но рукопожатие — уверенным, крепким. Пальцы без маникюра, ногти коротко острижены.

— Взаимно, Август. — Она чуть склонила голову набок, разглядывая его. — А вы правда из Бостона? Или это такой имидж — загадочный иностранец на русской свадьбе?

— Самый настоящий, — усмехнулся он. — Могу показать паспорт.

— Не надо, я верю. У вас акцент есть. Чуть-чуть. Как будто вы долго жили среди людей, которые говорят «О май гад» вместо «Боже мой».

Роман хохотнул.

— Алиска, ты давай поаккуратнее, он всё-таки мой брат.

— А я аккуратно, — невинно ответила Алиса. — Просто изучаю феномен.

— Какой феномен? — спросил Август.

— Человека, который променял борщ на клэм-чаудер. Это же суп из моллюсков, да? Я гуглила.

Август рассмеялся. Она была остра на язык, но без злобы — с тем самым юным задором, который обезоруживает.

— Борщ я люблю больше, честно. Мама сегодня утром подтвердит.

— Это хорошо, — кивнула Алиса. — Значит, не всё потеряно.

Наташа, наблюдавшая за ними с лёгкой улыбкой, тронула Романа за локоть.

— Пойдём, нас там тётя из Краснодара ждёт. Алис, покажи Августу, где тут бар. Он, наверное, не знает, что у нас шампанское не такое, как в Америке.

— Покажу, — пообещала Алиса. — И расскажу про культурные различия.

Роман и Наташа отошли. Брат на прощание бросил на Августа выразительный взгляд — мол, «не облажайся».

Они остались вдвоём. Август вдруг понял, что не знает, куда деть руки. В Бостоне он был уверен в себе на деловых встречах, мог вести переговоры с инвесторами на миллионы долларов. Но сейчас, стоя перед этой девушкой в зелёном платье, он чувствовал себя двадцатилетним студентом на первом свидании.

— Так чем вы занимаетесь? — спросил он, просто чтобы что-то сказать. — Кроме того, что изучаете феномены?

— Я акушерка, — ответила она просто. — Ну, почти. Учусь на третьем курсе медуниверситета. До этого медколледж закончила, работала пару лет в роддоме. Решила, что хочу большего, пошла на высшее.

Август моргнул. Он ожидал услышать что-то про фотографию, моду, журналистику — что угодно, но не это.

— Акушерка, — повторил он. — Это... впечатляет. Вы принимаете роды?

— Принимала. Сейчас меньше — учёба отнимает время, но на практику хожу. — Она улыбнулась, заметив его растерянность. — Что, не похожа на акушерку?

— Я просто... не ожидал. Это тяжёлая работа.

— Тяжёлая, — согласилась она. — Но знаете, когда держишь на руках новорождённого, который секунду назад ещё был частью мамы, а теперь — отдельный человек с сердцем и лёгкими... Это стоит всех бессонных ночей и криков рожениц. — Она вдруг осеклась. — Простите, я, наверное, слишком много говорю о работе. Наташа вечно ругает, что я на свадьбах рассказываю про роды.

— Нет-нет, — поспешно сказал Август. — Мне интересно. Правда.

Она посмотрела на него оценивающе, будто решая, можно ли ему доверять.

— Знаете, что самое странное в моей профессии? — спросила она тише. — Ты видишь людей в самый уязвимый момент их жизни. Женщины кричат, плачут, ругаются матом, молят о помощи. А потом, когда всё заканчивается, они смотрят на ребёнка, и у них глаза светятся. Как будто вся боль исчезла. Это... магия какая-то.

Август молчал. Ему вдруг стало стыдно за свои стартапы, графики, презентации. Он никогда не держал в руках новорождённого. Никогда не видел чудо в чистом виде.

— Вы, наверное, очень сильный человек, — сказал он наконец.

Алиса пожала плечами.

— Я просто люблю свою работу. И хочу стать хорошим врачом. Акушером-гинекологом, если получится.

— Получится, — сказал он уверенно. — У вас взгляд человека, который доводит дело до конца.

Она чуть покраснела и отвела глаза.

— Ладно, пойдёмте, покажу вам бар. А то Наташа расстроится, что я не выполнила поручение.

В течение вечера

Августа посадили за главный стол, рядом с матерью и какими-то дальними родственниками. Алиса сидела за соседним, с молодёжью, и время от времени ловила его взгляд. Каждый раз она чуть улыбалась и отводила глаза.

Тосты, крики «Горько!», конкурсы — всё слилось в один шумный поток. Август пил шампанское, но не пьянел. Он наблюдал. За братом, который светился от счастья. За матерью, которая украдкой вытирала слёзы. За Алисой, которая смеялась с подругами, но иногда вдруг становилась серьёзной, задумчивой — и тогда её лицо напоминало ему кого-то, кого он не мог вспомнить.

Один раз она подошла к их столу, чтобы взять салфетку, и на мгновение наклонилась к нему:

— Вы хорошо держитесь. Обычно иностранцы сдаются после третьего тоста.

— Я наполовину русский, — шепнул он в ответ.

— Это заметно. У вас глаза грустные, как у Чехова. А Чехов, между прочим, был врачом. Так что у нас есть что-то общее.

Она отошла прежде, чем он успел ответить.

Позже, когда начались танцы, Роман подошёл к Августу. Брат был уже немного пьян, но в хорошем смысле — расслабленный, улыбчивый.

— Ну что, Густ, как тебе?

— Хорошо, Ром. Правда хорошо. Наташа — чудо.

— Да, — Роман посмотрел на жену, которая танцевала с подругами. — Она меня из ямы вытащила. После первого развода я ведь пил, знаешь. По-чёрному. А она... просто пришла и сказала: «Хватит». И всё. Я остановился.

Август молчал. Он не знал. Роман никогда не жаловался в тех редких сообщениях.

— Ты молодец, что приехал, — продолжил Роман. — Я боялся, что не приедешь.

— Я бы не пропустил.

— Знаю. Но всё равно боялся. — Роман помолчал. — Слушай, я не держу зла. За то, что уехал. За то, что не звонил. Ты жил свою жизнь. Я жил свою. Так бывает.

— Я виноват, Ром.

— Никто не виноват. — Роман хлопнул его по плечу. — Главное, что ты здесь. И знаешь что?

— Что? — я с недоумением уставился на брата.

— Иди потанцуй с Алиской. Она на тебя весь вечер смотрит. И ты на неё. Я же вижу. Иди. Только учти — она младшая сестра моей жены. И она акушерка. Если обидишь — она тебя потом зашьёт так, что шрамов не останется. Профессионально.

Август усмехнулся.

— Понял. Не обижу.

— Вот и славно. Иди.

Я нашёл Алису у стойки с напитками. Она как раз взяла бокал с водой — без газа. Не пила алкоголь. Наверное, завтра на смену или на учёбу.

— Алиса, — позвал я.

Она обернулась. В карих глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Да, Август?

Музыка сменилась — заиграл медленный блюз. Что-то из старого, Синатра или похожее.

— Потанцуете со мной? Я обещаю не наступать на ноги. У меня американская школа танцев.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом улыбнулась.

— Американская школа? Это когда стоишь на месте и переминаешься?

— Примерно. Но я могу и по-русски, если покажете как.

Она поставила бокал и протянула руку.

— Идёмте, мистер Гольцман. Покажу вам, как танцуют в России.

Мы вышли на танцпол. Август положил руку ей на талию — осторожно, почти невесомо. Алиса положила ладонь ему на плечо. Мы начали двигаться в такт музыке.

— Знаете, Август, — сказала она, глядя снизу вверх, — когда Наташа сказала, что приедет брат жениха из Америки, я представляла кого-то старого и скучного. Ну, знаете, дяденьку в подтяжках, который будет рассказывать про акции и дивиденды.

— А получили меня.

— Да. И пока не знаю, радоваться или нет.

— Это как?

— Ну, — она чуть прищурилась, — если вы окажетесь занудой, я расстроюсь. А если нет — это усложнит мне жизнь.

— Почему?

— Потому что я не планировала влюбляться на свадьбе сестры. Это так банально. — Она сказала это просто, как констатировала факт. — У меня вообще-то сессия на носу. Патофизиология, акушерство, фармакология. А тут вы.

Август чуть не сбился с ритма. Она говорила о влюблённости и сессии в одном предложении с одинаковой серьёзностью, и это было... обезоруживающе.

— А я не планировал задерживаться в Москве дольше недели, — ответил он.

— Значит, у нас обоих проблемы с планами. — Она улыбнулась. — Но знаете, в акушерстве есть такое правило: роды никогда не идут по плану. Приходится импровизировать.

— И как, получается?

— По-разному. Но главное — не паниковать и помнить, что в конце будет новый человек.

Они замолчали, продолжая двигаться в такт музыке. Её ладонь на его плече была тёплой. От неё пахло чем-то лёгким — не духами, а скорее антисептиком для рук и свежестью. Я поймал себя на мысли, что этот запах — смесь больницы и чего-то юного, живого — кажется ему самым честным запахом в этом зале, полном приторных цветочных ароматов.

— Алиса, — сказал тихо, — я знаю, это безумие, но... могу я пригласить вас на кофе? Завтра? Или, когда вам удобно. Я плохо помню Москву, но готов рискнуть.

Она подняла голову. В карих глазах плясали искры.

— Кофе — это серьёзное предложение. Вы уверены? У меня завтра лекция в восемь утра, потом практика в роддоме, потом семинар. Освобожусь только к вечеру.

— Я подожду.

— В Москве? Один? Без знания местности?

— Буду изучать феномен российской столицы.

Она рассмеялась.

— Хорошо. Давайте в семь вечера. Я знаю одно место на Патриарших. Там варят кофе так, что можно забыть про свой Бостон.

— Договорились.

— Только предупреждаю, — добавила она, — я могу опоздать. Роды не спрашивают расписания. Если что — скину смс.

— Я буду ждать в любом случае.

Танец закончился. Они остановились, но не разнимали рук. Вокруг аплодировали молодожёнам, кто-то кричал «Горько!», а они стояли посреди танцпола, как в тихом пузыре.

— До завтра, Август Гольцман, — сказала Алиса.

— До завтра, Алиса...

— Просто Алиса. Фамилия у меня длинная, вы не выговорите.

— Тогда просто Алиса.

Она улыбнулась, высвободила руку и пошла к своему столику. Но через пару шагов обернулась:

— И не вздумайте опоздать. Я ненавижу ждать. И ещё — если что, я умею принимать роды в экстренных условиях. Но кофе пью только капучино без сахара.

Август рассмеялся, глядя ей вслед.

Глава 5. Финал свадьбы

Вечер подходил к концу. Гости устали, но не сдавались. Тётя из Краснодара спела романс «Очи чёрные» — на удивление хорошо, с надрывом и душой. Ей аплодировали стоя. Потом был торт — огромный, с лебедями из мастики и надписью «Роман + Наталья». Роман разрезал его, и первый кусок, по традиции, отдал матери. Та расплакалась.

Около полуночи гости начали расходиться. Молодёжь уехала продолжать в бар, старшее поколение — по домам, ссылаясь на давление и усталость. Роман и Наташа стояли у выхода, прощались, принимали последние поздравления.

Август подошёл к брату.

— Ну что, Ром. Поздравляю ещё раз.

— Спасибо, Густ. — Роман обнял его, крепко, по-настоящему. — Ты приехал. Это главное.

— Я рад, что приехал.

— И Алиска... — Роман чуть отстранился и посмотрел на него с хитринкой. — Ты с ней поаккуратнее. Она девочка серьёзная. А если что — Наташа тебя убьёт.

— Я понял.

— Ну, бывай. Завтра созвонимся.

Я вышел на улицу. Августовская ночь пахла бензином, пылью и увядающей листвой. Где-то вдалеке гремел салют — не для них, просто чья-то ещё свадьба. Стоя на крыльце, смотрел на звёзды, которых почти не видно из-за городской засветки, и думал о том, что впервые за восемь лет не один.

Мать уже уехала на такси —вызвал ей отдельно, дал денег и поцеловал в щёку. Она светилась от счастья и усталости.

Я остался один. В кармане лежал телефон с новым контактом: «Алиса». Посмотрел на экран. Сообщений не было.

Я поймал такси и назвал адрес матери. Ехал, глядя в окно на проплывающие огни, и в голове крутилась одна мысль: завтра в семь вечера. Патриаршие. Капучино без сахара.

И я не опоздаю.

Глава 6. Первое свидание

Ожидание

Я пришёл за сорок минут.

Никогда не опаздывал — американская привычка, въевшаяся в кровь за восемь лет. Но сегодня дело было не в пунктуальности. Мне просто не сиделось в квартире. Мать смотрела сериал, Роман с Наташей уехали в свадебное путешествие в Сочи на три дня, а я бродил по Москве, пытаясь убить время, и в итоге сдался — взял такси до Патриарших.

Теперь сидел на скамейке у пруда, смотрел на воду и думал, что это место похоже на декорацию к старому фильму. Лебеди, утки, старушка с газетой «Аргументы и факты», парочки на соседних лавочках, целующиеся так, будто завтра не наступит. В Бостоне тоже были парки — Boston Common, Public Garden, — но там всё было по-другому. Аккуратнее, что ли. Люди сидели с ноутбуками, пили смузи, бегали в наушниках. А здесь — живая, чуть неряшливая, настоящая жизнь.

Я проверил телефон. 18:47. Алиса написала час назад: —«Освобождаюсь, буду к семи. Если что — ждите, роды не по расписанию :)»

Смайлик в конце — как подпись. Ему нравилось, что она ставила смайлики. В моем мире деловой переписки это считалось дурным тоном. А здесь — просто жизнь.

Без четверти семь заметил её.

Алиса шла по аллее быстрым шагом, чуть запыхавшись. На ней были простые джинсы, белая футболка и лёгкий кардиган, накинутый на плечи. Волосы собраны в небрежный хвост. На лице — ни грамма косметики. В руке — небольшая сумка через плечо, из которой торчал уголок медицинского справочника.

Она увидела меня, и её лицо озарилось улыбкой — открытой, чуть виноватой.