Пыжма

Позвоню я ей сейчас, скажу: «Мама, я в Пыжме». Она спросит: «Где-где?» – а потом еще спросит, какого хрена я в Пыжме. А я и сам не знаю, какого. Понимаю я это только теперь, возле калитки ничейного дома в деревне, где у меня никого нет. Балда. Ни ключей, ни мозгов. Калитка сколочена из старых досок с дырами от предыдущих гвоздей. Там, с обратной стороны, ее держит щеколда, крепко. Я дергаю и толкаю, сгоняю ворону со старой сливы. Птица орет.

Помню, мы шли на станцию. Кур бабушка не держала, нужны были яйца на блины, в деревне их не продавали, приходилось ездить на Ветлужскую. Мне было шесть или семь, а в лугах и в лесу заканчивался май или начинался июнь. Как раз там, на тропе возле бани, сидела ворона. Она принялась орать до того еще, как мы с ней поравнялись. В городе много ворон, я к ним привык. Но эта была странная. Сорвалась вверх, а потом вниз, на нас. Бабушка махала выходным пакетом. В нем – кошелек и на всякий случай еще один пакет, попроще. Ворона то подскакивала, уворачиваясь, то пикировала на бабушкину голову, плечи, сорвала косынку, цепляла когтями волосы и кричала, кричала. Я замер, закрыл ладонями глаза. «Пойдем скорее! Стал столбом!» Бабушка звала, я слышал, но не мог идти.

По ту сторону забора я не слышал, но чувствовал движение. Не воронье, людское. Где-то возле самого дома. Сейчас, кроме калитки, его от меня отделяло еще шесть соток огорода. Наверное, если подойти к дому с улицы, будет проще понять, что делать дальше. Раньше на улицу вела параллельная рельсам дорога, выстланная опилками. Чтобы выйти на нее, придется вернуться на ту сторону Пыжмы Малой.

Пыжма – это река. Малая Пыжма – тоже река, но и правда малая. Ни воды набрать, ни постирать – канава. Но мост через нее есть. На этом мосточке – без перил, просто настил из досок – я и вспомнил про полицейского. Того, что звонил утром. Он ведь должен быть где-то рядом. Нужно вернуться, пока хотя бы до железной дороги.

Поезд на Ветлужскую пролетел передо мной, я взобрался на насыпь. Телефон показал «Е», я выбрал во входящих номер участкового, нажал вызов, долго слушал гудки, сбросил. Проскользил вниз, вышел на обходную тропу к главной и единственной улице Пыжмы-деревни. Здесь я прежде ходил нечасто и теперь двигался не по памяти, а по внутреннему компасу. Представлял, где должна быть деревенская просека, где гнилой колодец-журавль, где дорога к лесному озеру через бывшее поле. Шел и видел перед собой бурьян, сбежавший от хозяев и одичавший малинник, а слева, со стороны леса – пережившие первые заморозки грибы на корке палой хвои. Впереди наметился поворот, за ним просвет. Когда я достиг этого просвета, стало совсем тихо.

По своему детству я запомнил деревенскую улицу совсем другой. Снующие курицы, собачий лай из-за заборов, кошки на сливных трубах, привязанные к кольям козы с мокрыми от лежания на прелой траве животами. Иногда это радио или кричащий в форточку телевизор полуглухой соседки. Это брань домочадцев, звон стекла баночного и бутылочного. Пыжма была такой, и, кажется, не так давно. Поэтому оторопел от охватившей меня тишины. И еще потому, что при всем отсутствии видимой жизни я чувствовал рядом чужое присутствие и чужой взгляд. Будто деревня не умирала, а только притаилась и глядит.

Я тоже глядел вокруг, различал знакомые по воспоминаниям или снам ориентиры. Все: и колодец, и разбитая, застывшая торосами сухой грязи дорога, и дом напротив, где жила чудная тетка Рая с маятником. О чем бы ни шла речь, какой бы вопрос перед ней ни стоял, она вытаскивала из кармана самовязной кофты колечко на длинной веревочке. Колечко простое, но тяжелое, на таких обычно собирают в связку ключи. Она прихватывала нитку за самый конец, задавала вслух свой вопрос и следила, как будет вести себя колечко. Движение вперед-назад означало «да», слева направо – «нет». «Колечко-колечко, можно ли мне съесть этот трехдневный пирог? Да! Ну и правда, что с ним станется. И ты кушай, Димушек, не отравишься!» Я повернулся к ветру спиной. Вперед лежала дорожная колея и поредевшая деревенская улица. Где-то там, в конце нее, тянулся к облаку столбик дыма. Ничего себе: даже тут живут люди.

Колечко-колечко, а не стоит ли мне все бросить и бежать до станции дожидаться ближайшего проходящего, хотя бы до Семенова? Не выйти ли на трассу в пяти километрах от деревни и не поймать ли попутку? Я вдохнул, выдохнул, прикрыл глаза и пошел к дому.

Калитка была открыта. Если привстать на цыпочки, из-за забора видно было движение по ту сторону форточки, колыхание пропыленного тюля. Может, сквозняк, а может…

– Э! Че пялишься?

– Да погоди ты. Это ж с морга, чай. Пацан, ты за трупаком?

Калитка растворилась шире. Золотозубый мужик в стеганом бушлате придерживал ее ребро. Его товарищ, до моего прихода сидевший на завалинке, зыркал яростно из-за его плеча.

– Не ссы. Проходи. А че один? Как ты его попрешь? Мы не помощники – грыжа у меня, а у Влада вообще половины пальцев нет.

Влад подтвердил отсутствие пальцев на правой руке, помахав изуродованной кистью.

– Циркулярка.

Я мялся, не решаясь войти. Мужик с грыжей высунулся на улицу, огляделся, никого кроме меня не увидел, удивился еще сильнее, присвистнул и почесал нос:

– Ты скажешь чего или как?

Я удивился тому, насколько при всей своей карикатурной почти дикости он складен и ясноглаз. Будто нарочно актера средних лет изуродовали бутафорскими коронками и загримировали под бродягу. Нужно был отвечать, и я ответил.

– Племянник, значит? Где ж ты был всю жизнь, племянник? – Влад понес свою беспалую ладонь к нам. Когда он приблизился, я увидел, что нос его так неудачно или многократно сломан, что изначально славянское лицо его приобрело монголоидные черты. – Заходи, чего замер? Не сожрем.

Я послушно вошел. На траве перед домом и на завалинке, как на гаражной распродаже, был разложен условной полезности хлам: что-то из инструмента: столярного, садового, сантехнического, железный чайник, бачок от печки-прачки, расфасованное по банкам крепежное ассорти и много еще чего. Мужик с грыжей решил пояснить:

– Порядок наводим. А ты попрощаться? Там он, на дворе. В доме печка, понимаешь…

Мы уже почти подошли к двери на двор, я чувствовал запах прелой соломы и скотины, который ничем не вывести, только временем, и то не факт. Я не хотел ни с кем прощаться и теперь удивлялся тому, что не подумал об этом в дороге. Оказалось, что Игоря я боялся даже мертвого. Влад толкнул дверь. Сзади почти вплотную шел мужик с грыжей.

– Давай, не задерживай процессию!

Света на дворе не было. Единственная лампа на проводе слепо свисала, но Влад попросил:

– Вась, вруби фонарь.

Темнота переставала быть со свету непроглядной. Я видел, как ясноглазый Василий шарил по сложенным штабелем коробкам, корзинам, ящикам из-под фруктов. Нащупав слабый подвесной фонарь на десяток диодов, он врубил холодный свет.

– Вишь? Мы его простынкой накрыли.

Я различил на полу мягкую кучу, застеленную застиранной тряпкой. Узор печатный набивной. Ивановский текстиль, бязь. Такой же комплект бабушка дарила моей маме. Там нестерпимо розовые лилии чередуются с кружевными мотивами. В очертании цветов в детстве виделись мне жуткие, искаженные людские лица. Теперь один из бутонов лежал, как я понял, на носу мертвого Игоря.

– Поглядишь?

Я возразил. Резче, чем обычно позволял себе. Кто-то взял в руки фонарь: «Поближе посвечу». Я попятился. Чьи-то руки обхватили сзади мои плечи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Красные Баки – поселок городского типа, административный центр Краснобаковского муниципального района Нижегородской области.