Небо без края

И я даже отнеслась к этому с пониманием. Обычно Кэти была единственной, кто меня вообще выбирал, но ведь я же не хотела, чтобы из-за меня она получила плохую отметку, тогда бы я чувствовала себя виноватой.

Большая перемена, площадка со столами для настольного тенниса, курительный уголок, стена.

– Мне надо как-то подтянуться, – сказала я Кэти, когда мы совершили наш привычный обход по школьному двору и уселись на каменное ограждение. Я ела сладкую плитку из автомата.

– Ой, – сказала Кэти, – как ты только можешь постоянно это есть?

И она ещё раз объяснила мне, что от этих плиток толстеют и всё такое.

– Ну и пусть, – ответила я. – У тебя сегодня будет время?

– На этой неделе моя очередь присматривать за Мерли.

– Ах, Мерли, да, конечно, – сказала я и отодвинула подальше мысль, как это странно, что у Кэти вдруг стало так мало времени. – А в субботу? – спросила я.

Кэти, казалось, о чём-то задумалась.

– В субботу я у Софии, – сказала она. – София пригласила нескольких человек к себе на гриль или вроде того.

– Нескольких человек из театра? – уточнила я.

– Да, наверное, но я думаю, что из класса тоже.

Мы с Кэти уже не раз злословили про Софию, так что я и не знала, что пойти к Софии было такой уж важной причиной.

– Это будет наверняка унылая скука, – тут же добавила Кэти, – и я пока не на сто процентов уверена, что пойду. Но если там будет обсуждение пьесы…

– Понимаю, – сказала я.

После школы я опоздала на автобус.

Я опаздываю на него чуть ли не каждый день, потому что он отправляется через три минуты после шестого урока. И я часто мечтала: вот бы уметь так быстро бегать, как Лукас. Каждый день успевала бы на автобус. А на спортивных праздниках получала бы медали. Никто бы не мог обогнать меня, и каждому хотелось бы узнать, в чём мой секрет. Но это была лишь мечта.

Бр-р-р-р-р-р-р-р. Ещё один день позади. Левой рукой я веду по выступающим рёбрам забора, а правой рукой сжимаю в кармане куртки айпод Миколая, как будто боюсь, что иначе он улетит. Придя домой, я сунула айпод себе под подушку и оставила его там – вместе с моей тайной влюблённостью – как мою чокнутую, безумную тайну.

* * *

На следующее утро на школьном дворе ко мне подошли Миколай и Эстер. В первый момент я обрадовалась, что они захотели со мной поговорить.

Но потом я увидела взгляд Миколая.

– Кто-то спёр айпод Миколая, – сказала Эстер.

Меня окатила волна стыда. Я грызла ногти и пыталась выглядеть как человек, под подушкой у которого не лежит чужой айпод. Я думала о том, кто я есть, и больше ни о чём. Наверное, просто плохой человек.

– Вот беда-то, – сказала Эстер, – эти штуки зверски дорогие.

– Если что услышишь, дай знать, ладно? – сказал Миколай, и меня доконало то, как он это сказал.

– Конечно, – ответила я.

Когда я пришла домой, мама ещё спала и Маркус тоже. Я не знала, куда мне деваться со своей виной и дурацкими мыслями. И я разбудила Маркуса, взяла его на руки и попыталась отвлечься в его тепле и в его запахе. Но у меня не получилось, и я больше не выдержала.

Я постучалась в мамину дверь.

Не дождавшись ответа, осторожно заглянула в комнату.

Там работал телевизор.

– У меня было ночное дежурство, Шарли, у тебя что-то срочное? – заспанно спросила мама.

Тут я уже могла всё представить заранее. Как она будет ругаться, если я расскажу ей про айпод.

– Нет, пустяки. Я только хотела сказать, что я дома.

– И для этого ты меня разбудила? – спросила она, и я закрыла дверь.

* * *

Итак, я отправилась к Кэти. Хотя она должна была присматривать за своей собакой, это же не мешало ей принять подругу. Я просто должна была рассказать ей про айпод.

Дверь открыла Паулина, старшая сестра Кэти.

– Шарли, а тебе чего? – спросила она.

Я всё ещё не врубалась.

– Я пришла к Кэти, – сказала я.

– Кто там опять? – На сей раз в прихожую выглянула Биргит, мать Кэти.

И только заметив нервный взгляд Паулины, я посмотрела мимо неё в гостиную.

А они там сидят.

София и Кэти. Сидят на диване и смотрят телевизор.

Госпожа Рейхова однажды сказала нам на уроке родного языка: каждой истории требуются начало, середина и конец, но моя история ощущалась сейчас как один сплошной конец.

В этот момент Кэти обернулась к двери.

И я отвела взгляд.

Впоследствии я не могла вспомнить, как я оттуда ушла. Сказала ли я хоть слово. Кэти меня обманула. Моя лучшая подруга меня обманула. Потому что я такая странная. Потому что у меня были неправильные мысли, которые вели к неправильным словам и всё портили. И потому что я была слишком тихой, слишком глупой и слишком чудаковатой, все от меня отворачивались. У меня больше не было отца. А теперь больше не было и лучшей подруги. И мне было стыдно. За всё, что я собой представляла.

4

Мой восьмой день рождения был первым без моего отца. И первым днём рождения, когда я называла папу «моим отцом», потому что мама вдруг стала называть его «твой отец» (а иногда ещё и добавляла «слабак»). И я знала, что из-за этих обстоятельств день рождения должен был стать печальным днём, но для меня он всё равно был счастливый. У мамы с самого утра было приподнятое настроение, когда она меня будила, а когда она вечером вернулась с работы, то сияла ещё больше.

– Сейчас будем праздновать, – решительно сказала она и прижала меня к себе. Моя голова уже тогда доставала ей до плеча, я это точно запомнила, потому что там была такая впадина, куда в аккурат умещался мой лоб. В тот день от неё больше пахло духами, чем стиральным порошком от её платья. Даже бабушка позвонила и велела нам быть счастливыми: «Ну так пусть же у вас сегодня всё будет хорошо!»

– Итак, не будем заставлять просить нас об этом дважды! – объявила мама и при этом подмигнула мне, и, хотя я тогда ещё не умела подмигивать одним глазом, всякий раз у меня закрывались оба, я уверенно ответила ей обоими глазами. Мы были сообщницами в этом деле. Мама надела своё лучшее платье и нанесла румяна, а когда я в ванной стояла рядом и любовалась ею, она повернулась ко мне и спросила: – Может, ради такого дня тоже хочешь попробовать?

Я благоговейно кивнула. Я знала точно, как пахнет кисть и как мягко она ложится мне на щёки.

– Ну, тогда вперёд! Что мы будем есть? – спросила она с таким азартом, будто мы были две бандитки, планирующие очередное нападение.

– Мороженое! – решительно распорядилась я. – Мы будем есть мороженое!

Когда нам после мороженого уже едва не стало дурно, мама решительно распахнула все окна и шагнула к нашей стереоустановке.

– Нам надо подвигаться, – сказала она. Вставила компакт-диск и нажала на пуск. За торжественной мелодией скрипки последовало расслабленное интро с благодушным битом, пианино и ударные. Come on, Eileen, пели они.

– Люблю эту песню, – сказала мама и прибавила громкость. – Мы всегда под неё танцевали.

Она заговорщицки мне улыбнулась и принялась выплясывать перед книжным стеллажом. Мама всегда откуда-то знала в точности, как надо танцевать. Я ответила на её призывную улыбку и затрясла головой, всё энергичнее, пока моя голова не вовлекла в своё движение всё остальное тело.

– В моей юности, – закончила фразу мама и улыбнулась ещё шире.

В вашей юности, подумала я и с усилием попыталась представить себе мою мать в виде подростка. Но в любой картинке, какую я себе представляла, она была моей матерью. Она протянула руку и увлекла меня на наш танцпол между стеллажом и диваном. Я позволила утянуть себя и улыбалась, гордая, что моя мать пригласила на танец именно меня, хотя нас всего двое и было в помещении.

– Моё сокровище, моя именинница Шарли, – сказала она и сжала мои ладони своими. Я не хотела, чтобы она их размыкала. Мама знала лучшие в мире танцевальные па. Мы провели полонез вокруг стола, ускоряясь всё больше, пока не рухнули со смехом на диван. Потом мы ещё посмотрели фильм «Пунш из жжёного сахара» (любимый фильм бабушки, поэтому мамы и поэтому мой), хотя было уже сильно поздно, но ведь это, в конце концов, мой день рождения, а в день рождения всё разрешено.

– Поздно? Да что ты, сегодня нет никаких поздно, – решила мама, и мы ели чипсы из хрустящего пакета, упивались «холодным чаем» и соревновались в предсказаниях.

– Аккерманн! Что это вы пили? – громко воскликнула я, радуясь, что мама наигранно сердится:

– Как, уже пора?

Когда мы наконец утомились, я отвела маму в кровать. Эта идея, должно быть, пришла нам в прихожей, потому что я же теперь была уже такая большая, и если бы я так не пылала радостью, то, может быть, смогла заметить немножко печали в её глазах, которая постепенно пробивалась наружу. Её постель была ещё совсем холодная, и, укрывая, я тщательно следила за тем, чтобы одеяло окутало и её ноги.

– Спокойной ночи, моё большое сокровище, – сказала я и поцеловала её в лоб, но мне пришлось при этом подавить смешок.

Мама разглядывала меня. Её взгляд говорил о столь многом сразу, что я не могла разобраться во всём этом множестве. Как будто сотня разных фраз была написана ручкой на листке в одну и ту же строку.

– Спокойной ночи, моя любимая именинница, – нежно сказала мама.

– Скорее засыпай, а то не выспишься к завтрашнему утру, – сказала я так, как это выслушивала годами, с наигранной строгостью.

– Да-а-а, – сказала мама, наигранно нервно и подмигнула мне.

И, прежде чем закрыть дверь, я опять подмигнула ей в ответ обоими глазами.

Когда я ложилась в собственную холодную кровать, всё моё тело звенело. Ещё несколько минут я слышала, как мама всхлипывает за стеной, но отодвинула в сторону все мысли об этом. Я не думала о том, что мама лишь водрузила себе на лицо маску хорошего настроения ради меня. О том, что на самом деле она не испытывала никакой радости от жизни. И что ей стоил больших усилий этот первый день рождения в качестве одинокой матери, этот первый день рождения её дочери без отца. И уж тем более не думала о том, что я могу быть ей в тягость.

Вместо этого я пыталась сосредоточиться на чудесном дне, проведённом вдвоём, в то время как мелодия Come on Eileen так и продолжала крутиться у меня в голове по кругу.

5

В мой пятнадцатый день рождения я едва набралась сил пойти в школу. И если бы кто спросил меня, чего я себе хочу, у меня был бы только один ответ: чтобы я перестала существовать.

Когда я входила в класс, ужасное чувство у меня в животе было таким тяжёлым, что я едва терпела. И в тот день, когда я позвонила в дверь Кэти, у меня были такие боли в животе, что я не пошла в школу. Один день растянулся на три. Маме я об этом ничего не говорила. Один раз думала, не позвонить ли мне Кэти, но потом живо себе представила: её сестра, её мать, София – и я оставила эту мысль. Вечером накануне моего дня рождения у мамы зародились подозрения, и я больше не могла скрываться от мира.

Когда Кэти вошла в класс, наши взгляды встретились. Они лишь скользнули коротко, как взгляды двух чужих людей, и тем не менее все картины снова ожили. И я на мгновение подумала, что могла бы что-нибудь сказать, но не осмелилась.

Я ждала, что Кэти подсядет ко мне, чтобы мы, наконец, смогли поговорить. Но она прошла мимо нашего стола и села на заднем ряду рядом с Софией.

Место рядом со мной осталось пустым.

Я не могла поверить, как быстро всё произошло. Что Кэти и я больше не подруги. А ведь я никогда не сомневалась в том, что наша дружба будет вечной, никогда не думала, что мы, может быть, слишком разные, я всегда считала, что знаком настоящей дружбы служит то, что вы вместе не потому, что подходите друг другу, а потому, что держитесь вместе.

Я грызла ногти – так сильно, что было больно, и изо всех сил пыталась не заплакать.

– Выглядит мега, – услышала я слова Эстер.

– Да, скажи? Посмотри, какие прямые.

Кэти, значит, сняли брекеты с зубов. Она годами грезила об этом дне, и мы всегда представляли, что будем делать для того, чтобы это отпраздновать. Пойдём в Аркаду и купим ей новый наряд. Сфотографируемся в автомате. Будем бегать по школьному двору и всем улыбаться.

Про мой день рождения никто не вспомнил, и тут я поняла, что все про него знали только потому, что Кэти каждый год пекла мне пирог. В коридоре я смотрела себе под ноги, чтобы не наступать на линии.

На большой перемене я впервые сделала круг по двору одна. Мимо площадки со столами для настольного тенниса, где как раз несколько младших играли «в карусель» – даже в седьмом мы учились, казалось, сто лет назад; мимо курительного уголка, где стояла группа старшеклассников, – если бы я была только в девятом, наверняка бы не предавалась больше этим дурацким мыслям. Я прошла дальше наискосок к деревьям перед спортзалом, села там на каменное ограждение и грызла свою плитку.

Ко мне направлялась Женевьева.

– Шарли, если ты ещё хочешь купить билеты в Летний театр, то должна сделать это сегодня.

– Окей, – сказала я, но в настоящий момент у меня не было никакого желания туда идти.

Я смотрела по сторонам. Все в этом школьном дворе, казалось, знали, что им делать. Как будто каждый из них получил на руки сценарий. А мне не довелось его прочитать. Тут я убедилась в этом. Я чувствовала себя так, будто вся моя жизнь протекает за стеклом. Всё, что мне кто-нибудь говорил, всякий раз, когда мне кто-нибудь улыбался, всё печальное, трагическое, забавное, красивое, что разыгрывалось у меня перед глазами, – всё это происходило за стеклом, через которое я могла видеть, но которое отделяло меня от всего этого. Неважно, где я находилась, неважно, с кем-то или среди множества других людей, это было так, будто я не могу ни к кому подойти и никто не может подойти ко мне. Как будто меня отрезает от всего этого нечто невидимое и непреодолимое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эту фамилию можно перевести как Куробой.