Чакра принцессы

– Ты станешь моей женой, – сказал он не спрашивая.

– Я уже твоя, – ответила она и отпила ещё вина.

Новость о помолвке разлетелась по королевствам со скоростью пожара. Аристократки, которые ещё недавно насмехались над полнотой принцессы, теперь в отчаянии скупали корсеты на размер меньше, пытаясь втиснуть свои тела в идеалы, которые вдруг перестали быть идеалами. Они смотрели на Элиану, на её огромную грудь, на её широкие бёдра, на её мягкий живот и понимали, что проиграли. Она была женщиной, а они – только её бледными тенями.

– Как она это делает? – рыдала баронесса фон Клейст в своей спальне, сжимая в руках бутылку вина, которую не могла допить до конца, потому что от одного глотка у неё начиналась изжога. – Почему она становится красивее, а я – просто толще?

Потому что Элиана не боролась со своим телом. Она приняла его, полюбила, и оно ответило ей благодарностью. Каждый новый килограмм ложился на неё, как драгоценность, каждое округлившееся место становилось источником новой, неизведанной женской силы.

В ночь перед свадьбой она сидела в своей спальне, голая, перед огромным зеркалом. Бокал вина стоял на пузе, которое вздымалось и опускалось в такт дыханию. Её грудь покоилась на животе, тяжёлая и упругая, с тёмными сосками, которые смотрели вниз. Бёдра расплывались по стулу, на котором она сидела, и ей пришлось купить новый, специально усиленный, чтобы выдерживать её вес.

Она взяла бокал, сделала последний глоток и поставила его на столик. Потом встала – медленно, потому что быстро вставать она уже не могла, – и подошла к окну. Луна светила на её огромное, прекрасное тело, и Элиана почувствовала, что никогда в жизни не была так счастлива.

– Пусть завидуют, – прошептала она в ночь. – Я – королева. И я начинаю только разгоняться.

Она улыбнулась и пошла к кровати, покачивая бёдрами, тяжело ступая по каменным плитам босыми ногами. В соседней комнате принц Родерик не спал – он ждал её, как ждут рассвета, как ждут чуда. И когда она вошла к нему, огромная и прекрасная, пахнущая вином и шоколадом, он понял, что готов умереть от счастья прямо сейчас, в её мягких, тёплых объятиях.

А за окнами замка, в холодной осенней ночи, завидовали все. И никто из них не понимал главного: счастье не в том, чтобы быть худой. Счастье – в том, чтобы быть собой. И позволить себе всё, что хочешь.

Свадебный торт стал её последним падением в бездну блаженства. Шесть ярусов бисквита, пропитанного ромом, прослоенных густым шоколадным кремом и залитых зеркальной глазурью, возвышался в центре пиршественного зала как памятник человеческой смелости. Элиана должна была лишь отрезать первый кусок вместе с женихом, но когда нож вошёл в мягкую плоть торта, а из разреза потекла тягучая карамель, она поняла, что это любовь с первого укуса.

Она съела свой кусок за минуту. Потом кусок принца. Потом, когда гости отвлеклись на тосты, она отрезала себе ещё один – самый большой, с края, где крема было больше, чем бисквита. Принц Родерик смотрел на неё с умилением, смешанным с голодом, который не имел ничего общего с едой. Его будущая жена, раскрасневшаяся от вина и счастья, с крошками торта на груди, была самым прекрасным существом на земле.

К утру от шестиярусного торта осталась только подставка. Слуги клялись, что видели, как принцесса в полночь пробиралась на кухню босиком, в одной ночной сорочке, и съела последний ярус, сидя прямо на полу, макая пальцы в крем. Элиана не подтверждала и не отрицала. Она просто заказала новый торт на завтрак.

Началась эпоха сладкого теста.

Торты стали её наваждением. Бисквитные, песочные, медовые, с заварным кремом, с масляным, с творожным, с фруктами, с орехами, с безе. Она ела их утром, вместо омлета, днём, вместо супа, вечером, вместо всего. Кондитеры королевства работали в три смены, потому что принцесса съедала по три торта в день и требовала четвёртый на ночь.

– Ваше высочество, – осмелилась заметить Марго через неделю, – ваши платья снова малы.

– Закажи новые, – ответила Элиана, не отрываясь от ванильного бисквита с клубникой.

Но дело было не только в платьях. Её тело менялось на глазах, и теперь даже самые слепые придворные не могли этого не замечать. Живот, который от вина стал мягким и круглым, от тортов превратился в нечто грандиозное – высокий, тугой холм, который начинался прямо под грудью и заканчивался там, где начинались бёдра, и между ними не было перерыва. Элиана больше не видела своих ног, когда стояла прямо. Она чувствовала их только тогда, когда они терлись друг о друга при ходьбе – толстые, тёплые, с внутренними поверхностями, которые теперь соприкасались на всём протяжении от промежности до колен.

Её грудь, и без того огромная, выросла ещё на два размера. Теперь она не помещалась в ладони принца, и когда он обнимал её, его руки тонули в её мягкости, не встречая сопротивления. Соски, тёмные и крупные, смотрели вниз, в сторону пупка, потому что сила тяжести оказалась сильнее любой женской гордости. Под грудью появились тёплые складки, которые потели и натирали, и Элиана присыпала их рисовой пудрой, чувствуя себя языческой богиней плодородия.

Она стала тяжёлой. Не просто полной – тяжёлой, монументальной. Когда она садилась на стул, дерево жалобно скрипело. Когда она поднималась по лестнице, ступени вздрагивали. Её походка превратилась в торжественное перекатывание с пятки на носок, потому что поднимать ноги выше ей мешал живот, а бёдра, трущиеся друг о друга, создавали мягкий, шуршащий звук, который слышали все, кто шёл за ней по коридору.

– Ты становишься всё больше, – сказал принц Родерик одним вечером, когда она сидела у него на коленях – и его колени почти исчезли под её массой.

– Тебе не нравится? – спросила она, отправляя в рот кусок медового торта.

– Мне нравится всё, – ответил он, целуя её в плечо. – Но я боюсь, что скоро мне придётся носить тебя на руках, потому что ты не пройдёшь в дверь.

Элиана рассмеялась – глубоко, раскатисто, и её живот заколыхался, как студень. Она откусила ещё торта и посмотрела на дверь. Дверь действительно казалась уже, чем неделю назад. Или это она стала шире.

Королева Севера, узнав о новых пищевых пристрастиях невестки, прислала гневное письмо, в котором требовала прекратить «это безобразие» и напоминала, что принцесса должна подавать пример подданным, а не поощрять чревоугодие. Элиана прочитала письмо, усмехнулась и съела торт прямо над ним, оставив жирное пятно на королевской гербовой бумаге.

– Отошли обратно, – сказала она Марго. – Пусть знает, что я о ней думаю.

Слухи о невероятной полноте принцессы разлетелись по всему континенту. Но странное дело – никто не называл её уродливой. Даже наоборот. Путешественники, видевшие её на балах, рассказывали, что она прекрасна, как роза, разбухшая от утренней росы, как луна в полнолуние, как сама земля, готовая родить урожай. В её женственности было что-то древнее, языческое, дохристианское – она напоминала статуи венер палеолита, найденные при раскопках, те самые, у которых нет лиц, зато есть невероятные бёдра и груди.

Аристократки сходили с ума. Они пробовали есть торты – и толстели квадратно, некрасиво, с обвисшими боками и дряблыми животами. Они пробовали пить вино – и их лица покрывались красными пятнами. Они пробовали есть виноград – и у них начиналось несварение. Метаболизм Элианы казался чудом, даром богов, проклятием для всех остальных женщин.

– В ней есть что-то колдовское, – шептала графиня д'Аркур, глядя, как Элиана на балу съедает целый торт в одиночку, не переставая улыбаться принцу и кокетливо поправлять вырез платья, который никак не хотел оставаться на месте. – Она ест за троих, а становится только краше.

– Она ест за десятерых, – поправила герцогиня де Лорж с ненавистью в голосе. – И при этом её грудь всё ещё упругая, а кожа гладкая. Это нечестно.

Элиана слышала их шёпот и улыбалась ещё шире. Она отрезала себе ещё кусок торта – шоколадного с вишней – и отправила в рот, глядя прямо на завистниц. Её огромная грудь колыхнулась, когда она проглотила, и несколько придворных дам, не выдержав, разрыдались в своих веерах.

В ту ночь она лежала в постели, голая, и принц Родерик целовал каждый складку на её теле – живот, бёдра, грудь, второй подбородок, пухлые руки, толстые пальцы. Он любил её всю, без остатка, и когда он прошептал ей в ухо: «Ты самая красивая женщина в мире», она поверила ему. Потому что она действительно была самой красивой. Самой женственной. Самой желанной.

Она потянулась к прикроватному столику, где лежал кусок торта, припрятанный на ночь, и откусила половину. Принц засмеялся и откусил вторую половину. Им было хорошо вместе – сладко, сытно, бесконечно.

А за окном, прижавшись носом к стеклу, стояла баронесса фон Клейст и смотрела на них с такой завистью, что стекло запотело от её дыхания. Она мечтала быть на месте Элианы. Но она никогда не осмелилась бы съесть даже кусочек торта, не то что целый.

Глава четвёртая

Это случилось утром, когда Элиана попыталась встать с постели и не смогла. Не потому, что у неё не было сил – силы были, даже слишком много, но её тело, огромное и мягкое, отказывалось подчиняться командам. Живот, выросший до размеров небольшого холма, мешал согнуться в пояснице. Грудь, тяжеленная и упругая, тянула вниз, заставляя спину выгибаться в неестественную дугу. Бёдра, раздавшиеся в ширину так, что они занимали две трети королевской кровати, не давали ногам сомкнуться вместе, чтобы сделать привычное движение.

Она позвала Марго, и та прибежала с тремя слугами, потому что одна уже не справлялась. Вчетвером они подхватили принцессу под мягкие пухлые руки, подсунули под её огромный зад деревянный табурет и кое-как поставили её на ноги. Элиана пошатнулась, ухватилась за столб кровати, и дерево жалобно скрипнуло под её весом.

– Зеркало, – прохрипела она.

Марго принесла зеркало – самое большое, какое нашлось в замке, но даже оно не могло вместить её целиком. Элиана увидела себя по пояс. И то, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Лицо, когда-то точеное, теперь было круглым, как полная луна, с тремя отчётливыми подбородками, которые сливались в мягкую складку на шее. Щёки нависали над уголками губ, придавая её улыбке неловкое, сдавленное выражение. Глаза, прежде огромные и выразительные, казались маленькими на этом пышном лице, утонув в щёлочках между щеками и бровями.

Она попыталась повернуться боком и не смогла – живот упёрся в косяк кровати. Она попыталась сделать шаг и услышала, как трутся друг о друга её полные икры, издавая мягкий, влажный звук. Кожа на внутренней поверхности бёдер покраснела и натирала при каждом движении, несмотря на присыпку.

– Марго, – сказала она тихо, – сколько я вешу?

Камеристка опустила глаза. В замке не было весов, способных выдержать принцессу. Последний раз её взвешивали на торговых весах с гирями, и стрелка ушла далеко за пределы шкалы.

– Ваше высочество, – начала Марго, – может быть, вам стоит…

– Диета, – перебила Элиана, и это слово прозвучало как приговор. – С сегодняшнего дня я сажусь на диету.

Новость о том, что принцесса Элиана решила худеть, разнеслась по замку быстрее моровой язвы. Аристократки воспрянули духом – наконец-то их идеал рухнул, наконец-то она перестанет быть той недосягаемой богиней, которой они завидовали. Принц Родерик, узнав об этом, нашёл её в библиотеке, где она сидела в специально усиленном кресле и мрачно листала книгу о постной кухне.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он, опускаясь перед ней на колени и кладя руки на её огромные мягкие бёдра.

– Я не могу подняться по лестнице без одышки, – ответила она, не глядя на него. – Мои колени болят. Я застряла в дверях спальни вчера, и мне пришлось втягивать живот, чтобы выйти. Это унизительно.

– Я люблю тебя любой, – сказал он тихо.

– А я себя – не любой, – ответила она и отодвинула его руку.

Диета началась на следующее утро. Торт заменили овсяной кашей на воде. Вместо жареной утки подали варёную куриную грудку без соли. Вместо сыра – обезжиренный творог, который по консистенции напоминал мокрый песок. Элиана съела всё, морщась, но без жалоб. Она продержалась до полудня.

В час дня она открыла потайной ящик своего письменного стола, где лежала припрятанная плитка тёмного шоколада. Рука дрожала, когда она ломала квадратик. «Всего один кусочек», – сказала она себе. «Просто чтобы снять стресс». Кусочек растаял на языке, за ним потянулся второй, третий, и вот уже плитки не стало, а пальцы сами шарили по ящику в поисках ещё.

Вечером она не выдержала и выпила бокал вина. Потом второй. Потом третий, и вино показалось ей нектаром после дня мучений. Она плакала, стоя у окна, и чувствовала, как её огромное тело сотрясается от рыданий, как грудь тяжело вздымается, как живот перекатывается под платьем. Она была несчастна. Она была голодна. Она хотела торт.

На вторую неделю диеты она придумала систему. Утром – овсянка на воде, как положено. Днём – куриная грудка и салат. Но между этими правильными приёмами пищи втискивались маленькие, быстрые, предательские перекусы. Кусочек шоколада, когда никто не видит. Глоток вина из фляжки, спрятанной в рукаве. Половина печенья, найденного в кармане фрейлины. Горсть засахаренных орехов, которые она держала в шкатулке для драгоценностей.

К концу второй недели она не похудела ни на грамм. Наоборот, весы снова сломались, а платья стали ещё теснее. Придворные шептались, что принцесса не худеет, а толстеет прямо на диете, и это было чудом, достойным летописей.

– Я не понимаю, – рыдала Элиана в подушку, сжимая в руке пустую бутылку из-под вина. – Я же стараюсь!

– Ваше высочество, – осторожно сказала Марго, – вы вчера съели три плитки шоколада и выпили полтора литра вина. После салата.

– Это был стресс, – всхлипнула Элиана. – Диета вызывает у меня стресс. А от стресса я толстею. Значит, диета делает меня толще. Логично.

Марго открыла рот, чтобы возразить, но закрыла его, потому что в этой безумной логике было что-то неопровержимое.

Принц Родерик застал её в отчаянном состоянии. Она сидела на полу своей спальни, потому что кресло сломалось под ней, и вокруг неё были разбросаны фантики от шоколада и пустые бутылки. Её огромное тело, обтянутое растянувшейся ночной рубашкой, казалось горой плоти, которая дышала, вздымалась и опускалась, и в этом дыхании была такая глубокая, животная тоска, что у принца защемило сердце.

– Элиана, – сказал он, садясь рядом с ней на пол. – Прекрати это.

– Я не могу похудеть, – прошептала она, не поднимая головы. – Я пытаюсь, но я не могу. Я слабая. Я толстая и слабая.

– Ты не слабая, – сказал он, обнимая её за плечи – насколько хватало его рук, потому что обнять её целиком было невозможно. – Ты просто любишь еду. И вино. И шоколад. И в этом нет ничего постыдного.

– Аристократки смеются надо мной, – всхлипнула она. – Говорят, что я жирная корова.

– Аристократки завидуют, – поправил он. – И ты это знаешь.

Он поднял её – с трудом, кряхтя, напрягая все мышцы, но поднял. Элиана повисла на нём, тяжёлая, как куль с мукой, и заплакала ему в плечо. Он нёс её к кровати, и каждый шаг давался ему с боем, потому что она весила как три обычных женщины, но он не жаловался. Он уложил её на постель, сам едва не падая от натуги, и лёг рядом, положив голову на её огромный мягкий живот.

– Я больше не буду сидеть на диетах, – сказала она после долгого молчания.

– И правильно, – ответил он.

– Но я обещаю, что буду есть чуть меньше тортов, – добавила она неуверенно.

– Не надо, – улыбнулся он. – Я люблю, когда ты ешь торты.

– Тогда принеси мне торт, – сказала она, вытирая слёзы. – Шоколадный. С вишней. И бутылку вина.

Принц рассмеялся, поцеловал её в пухлый подбородок и пошёл на кухню. Элиана осталась лежать в постели, огромная и несчастная, но уже успокаивающаяся. Она провела рукой по своему животу – мягкому, круглому, тёплому – и вдруг почувствовала, что не ненавидит его. Он был её частью. Частью, которая требовала еды и вина, которая не хотела худеть, которая была живой и настоящей.

Когда принц вернулся с тортом и бутылкой, она села на кровати – с трудом, опираясь на подушки, – и отрезала себе огромный кусок. Первый укус отозвался во всём теле сладкой дрожью. Второй – удовлетворённым вздохом. Третий – чувством, что всё будет хорошо.

Она запила торт вином, откинулась на подушки и закрыла глаза. Диета окончена. Она больше никогда не будет мучить себя. Она будет есть то, что хочет, и плевать на аристократок с их завистью и злыми языками.

– Знаешь, – сказала она принцу, открывая глаза, – кажется, я немного похудела.

Принц посмотрел на неё, на её огромные бёдра, которые занимали полкровати, на её тяжёлую грудь, на три подбородка, и мягко улыбнулся.

– Конечно, похудела, – сказал он. – Я вижу.

Они оба знали, что это неправда. Но какая разница, когда есть торт, вино и любовь?

Прошёл месяц с того дня, как Элиана объявила диету оконченной. Но в её голове что-то щёлкнуло. Не отказ от еды, нет – скорее, отказ от войны с самой собой. Она перестала прятать шоколад по ящикам и перестала запивать вином чувство вины. Она просто начала есть, когда хотела, и останавливаться, когда была сыта. И случилось чудо, которое поставило в тупик всех придворных лекарей.

Вес начал уходить.

Не сразу, не резко, но каждое утро, становясь на специально заказанные огромные весы из кузницы, она видела, как стрелка ползёт назад. Сначала на килограмм. Потом на два. Потом на пять. Аристократки, которые уже приготовились праздновать её падение, замерли в недоумении. Элиана не постилась, не пила горькие настойки и не носила утягивающее бельё. Она просто перестала давиться овсянкой на воде и позволила себе ту самую меру, о которой её тело просило всегда.

Двадцать килограммов ушли за полтора месяца. И каждый ушедший килограмм открывал миру новую, более прекрасную версию принцессы.

Элиана стояла перед зеркалом впервые за долгое время без отвращения. Она была всё ещё большой – её трудно было назвать худой, и вряд ли когда-нибудь можно будет. Но двадцать килограммов сделали то, чего не могла сделать ни одна диета: они высвободили её женственность, а не задушили её голодом. Грудь, которая прежде казалась неподъёмной, стала чуть легче, но не потеряла ни упругости, ни величия. Она по-прежнему была огромной, роскошной, но теперь не мешала дышать. Бёдра остались широкими, но с них ушла та набрякшая, болезненная полнота, которая мешала ходить. Теперь они перекатывались при каждом шаге плавно и грациозно, как волны.

Живот, самый большой её комплекс, уменьшился ровно настолько, чтобы из неловкого холма превратиться в мягкую, женственную округлость, которая соблазнительно выдавалась вперёд, но не мешала наклоняться. Лицо – её лицо! – снова обрело черты. Два подбородка из трёх исчезли, оставив лишь лёгкую пухлость, которая делала её похожей на мадонну с полотен старых мастеров. Скулы проступили, но не остро, а мягко, и глаза снова стали большими и выразительными, обрамлёнными румянцем на круглых щеках.

Принц Родерик вошёл в её покои без стука – как всегда в последнее время – и замер на пороге. Элиана стояла перед зеркалом в одной сорочке, поворачиваясь то одним боком, то другим, и он видел, как изменилось её тело. Талия, которой раньше не было вовсе, вдруг обозначилась – не осиная, не корсетная, но живая, изящная, переходящая в широкие, покатые бёдра. Плечи стали более хрупкими, руки – тоньше, но не дряблыми, а гладкими и округлыми. Она напоминала ему спелую грушу – широкую внизу, узкую вверху, невероятно аппетитную.

– Ты… – начал он и замолчал, потому что слова застревали в горле.

Элиана обернулась и улыбнулась той улыбкой, которую он не видел с первых дней их знакомства – лёгкой, чуть кокетливой, полной жизни.

– Нравится? – спросила она, проводя рукой по своей талии. – Я, кажется, нашла себя.

Он подошёл к ней, не веря своим глазам. Его руки легли на её бёдра – они по-прежнему были мягкими и тёплыми, но теперь под ладонями чувствовалась мышца, сила, а не просто податливая плоть. Он обнял её, и его пальцы сошлись на талии – впервые с тех пор, как она начала есть виноград в том далёком летнем пиру.

– Ты стала ещё красивее, – прошептал он. – Я не знал, что это возможно.

– Это всё вино и шоколад, – рассмеялась она. – И торт. И твоя любовь, которая не даёт мне ненавидеть себя.

Слухи о преображении принцессы разлетелись быстрее, чем когда-либо. Аристократки, которые уже списали её со счетов, снова заскрежетали зубами от зависти. Элиана вышла к обеду в платье, сшитом по новым меркам, – тёмно-вишнёвом бархате, который облегал её уменьшившуюся, но всё ещё пышную фигуру, как перчатка. Декольте открывало грудь, которая, потеряв в весе, только выиграла в форме: высокая, круглая, упругая, она притягивала взгляды всех мужчин в зале.

– Она похудела, – прошептала баронесса фон Клейст, и в её голосе была такая смесь зависти и восхищения, что трудно было понять, чего больше. – Но как? Она же ест как раньше!

– Она ест как раньше, но выглядит по-другому, – ответила графиня д'Аркур, не отрывая глаз от талии принцессы. – Это нечестно. Это просто нечестно.

Элиана слышала их шёпот, но не обращала внимания. Она отрезала себе кусок торта – поменьше, чем раньше, но всё равно приличный – и отправила в рот, запивая вином. Она больше не ела механически, заедая стресс и тоску. Она ела с удовольствием, смакуя каждый кусочек, и её тело отвечало ей благодарностью, а не обидой.

Принц Родерик не сводил с неё глаз. Ему казалось, что он видит её впервые – ту самую Элиану, которая пленила его тем летним днём, но только лучше. В ней не осталось ни кукольной худобы, от которой веяло холодом, ни болезненной полноты, которая мешала ей дышать. Была женщина – настоящая, живая, желанная. С формами, которые сводили с ума, и с глазами, в которых светилось счастье.

Вечером они сидели у камина в её спальне. Элиана, лёжа на ковре – и ей больше не требовалась помощь, чтобы встать, – положила голову на колени принцу. Он перебирал её волосы, спускавшиеся по полным плечам, и чувствовал, как его сердце наполняется такой нежностью, что она почти причиняла боль.

– Знаешь, – сказала она, глядя на огонь, – я думала, что счастье – это когда можно есть всё, что хочешь, и не толстеть.

– А теперь? – спросил он.

– А теперь я думаю, что счастье – это когда можно есть всё, что хочешь, и при этом нравиться себе. В любом весе. В любом размере.