Инспектриса

Мука опустилась в миску, как воздушная пыль. Следом ввалилось ароматное масло. Света поднесла яйцо к лицу: на самой верхушке красовалось невинное лёгкое перышко, будто тонкий волосок. Она сразу задумалась: сколько, наверное, в Паровке будет курочек, свинюшек и коров? Как здорово будет за ними понаблюдать. Ей хотелось бы погладить нежную, блестящую шерсть коз, и в то же время она этих коз — а точнее их костяные неровные рога — до смерти боялась.

Скорлупа разбилась. Содержимое плюхнулось, оставив вмятину на подтаявшем масле. Белок лениво обтёк муку, под его слоем виднелись пузырьки воздуха, а желток стойко лежал прямо в углублении. Его гордость могла пошатнуть только белая запутанная нить халазы, прикрепленная к оболочке — маленькое уродство, казавшееся Свете совсем неаппетитным. Она обхватила ледяную керамическую ручку кувшина, подняла высоко над миской, будто знаменитый повар, и завершила всё молоком. Оно скрыло и муку, и гордый желток; теперь казалось, что перед ней просто миска молока. Света засунула руку в эту когда-то красивую массу и принялась быстро её вымешивать.

Тесто было холодным, липкое яйцо и масло неравномерно забивались глубоко под ногти, а комки муки цеплялись к коже. Но мысли о румяной корочке отбивали всякое отвращение. Она мешала и мешала, постепенно овладевая жижей, которая под её напором превращалась в упругий шар. Света накрыла его кухонным платочком, отодвинула на край стола и на всякий случай перекрестила.

Вскоре она осознала, что пирожки должны быть сочными. Света спохватилась, начала искать начинку так спешно, словно если она промедлит — тесто взбухнет и убежит. Ливер лег на доску и, не успев отойти от морозов ледника, был резво порезан. Нож опускался, не успев подняться, стучал по дереву короткими очередями. Кусочки становились мельче, отлетали на стол, а затем скатились прямо на сковороду, где были щедро посыпаны перцем и мускатным орехом. Ливер жарился, пах мясом и пряностями, пока не стал пёстрым и густым. Петра окружил аромат жареной печени; строчки в газете больше не читались, в голову лезли только заголовки: «Чем обернулся званый ужин?», «Соль — смерть или приправа?».

— Светочка, душа моя, — Пётр опустил газету и пропел, вдыхая запах, — ты что готовишь?

Он заглянул на кухню, наблюдая за женой, что кружилась вокруг сковороды.

— Пирожки с ливером, — бросила она. Начинка стала совсем темной.

— Светочка! Да тебя в Паровке за такие пирожки на руках носить будут!

— Туда и готовлю, — Светлана сняла тряпочку с миски и рассыпала муку по столу.

— Вот оно как, — он облизнулся. — А мужу достанется?

— Не сегодня. Я тебе чаю сделаю, — дама раскатывала кусочки теста, не отводя взгляда, — с сухарями.

Света надавила на скалку, и время затянулось в мучную складочку.

Противень стоял на столе. От воздушного теста тянулся легкий пар, лоснящийся слой желтка покрывал румяную корочку. Света брала пирожки кончиками пальцев и клала в корзинку. Обхватив тугое плетение ручки сухими от муки руками, она вошла в залу.

Изумрудная форма лежала на локотнике, изогнувшись, как пустая змеиная кожа. Пётр пил тёплый чай, почему-то не тронув ни одного сухаря. Света поставила корзинку на стол, изловчилась подхватить форму за самый дальний от мужа край и удалилась в спальню. Дверь захлопнулась так быстро, что пол задрожал. Ключ дважды повернулся в скважине с громким металлическим скрежетом. Света больше не слышала ни шуршания газеты, ни вздохов Петра — только смутный аромат жира и теста, исходящий от её домашнего платья.

Она отряхнула руки и подошла к окну. Облокотившись на подоконник, позволила себе наконец сгорбиться. Внизу ржали лошади, отстукивая копытами по мостовой; люди кричали на мальчишку-попрошайку или спорили о рублях, садясь в экипажи. В спальне пахло цветами и чистотой, чему совсем не подходил запах кухни. Света переложила форму поближе к орхидее, надеясь, что сукно успеет ею пропахнуть. Медленно развязала фартук, вытерла им руки, сложила и положила на резной стул.

Спина выпрямилась, растягивая мышцы. Руки болезненно согнулись за спиной, выхватывая пуговицу за пуговицей. Дама поворачивалась перед зеркалом, стараясь разглядеть эти несчастные белые кругляши; протащить их сквозь петли удавалось далеко не с первого раза. Наконец ткань нежно сползла, оголяя худощавые плечи. Платье упало на фартук, как лишний груз.

Света осталась в одном белье. Ей захотелось рассмотреть свое тело. Вид выпирающего живота при таких тонких конечностях неприятно отозвался в мыслях. На шее показалось пятнышко муки — она попыталась смахнуть его, но влажные от жара пальцы только размазали его в желтоватый след. Чуть подумав, она взяла грязный фартук и вытерла им всё, что казалось нечистым.

Дверь шкафа скрипнула. Достала корсет — короткий, с застарелой желтизной. Надела, сильно выпрямилась и, выдохнув воздух так быстро, как только возможно, сцепила железные крючки на животе. Она затягивала шнуровку до боли в ребрах. Наконец, надев юбку и лиф, Светлана провернула ключ и вышла в залу.

— Я готова, Петя. — Она покачивала ногами, пытаясь растянуть тугое сукно и привыкнуть к движениям.

— Светочка! Ты выглядишь… — он медленно провел взглядом по форме, видя перед собой строгую женщину, — как настоящая инспектриса! У меня для тебя подарок.

Пётр подошел к тумбе и взял маленькую записную книжку в черном переплете, а химический карандаш игриво, кончиками пальцев, всунул ей в кармашек блузки.

— Я записал самое важное на первых страницах, остальное — тебе.

Дама осторожно взяла книжку, черный переплёт отзывался на руках холодной кожей. Она проплыла пальцем по кончикам страниц, листы пролетали тяжело, запинались о кожу. Восемнадцать из шестидесяти четырех были заняты. Заняты «самым важным».

— Кучер уже ждёт, Свет, — тяжелая рука приглаживала плечо женщины. — Вечером обсудим твои успехи.

— До вечера, Петь.

Ножки скользнули в кожаные ботильоны, а Света наклонилась, чтобы их поправить и затянуть шнурки. Корсет вжался в грудь, она кривилась и изгибалась, борясь с одеждой.

— Ты опять забыла перчатки. Я уже положил их на консоль.

Она выпрямилась. На консоли красовались белые лайковые перчатки, блики света на них качались, будто насмехаясь, смотря на все еще влажные, розовые руки. Женщина отвернулась, чтобы быстро натянуть перчатки, сунуть книжку в скрытый карман юбки, заботливо вышитый мадам Жюли, и выбежать в парадную. Сапоги деликатно стучали по метлахской плитке, швейцар, блестя галунами, уже стоял около двери, ожидая даму. Светлана кратко кивнула мужчине и шагнула в открытую дверь, окутавшись тонким духом весеннего цветения и не таким тонким — лошадиной шерсти и овса. Конь, Буран, возмущенно и скрипуче ковырял землю, переминаясь и облегчая ногу; казалось, он стоит и ожидает её одну уже вечность. Кучер, похлопывая лошадь по массивной спине, уже ждал у подножки. Светлана прошла вперёд — книжка в кармане при каждом шаге раздражающе била по бедру. Она медленно подала руку, отводя взгляд, и села на репсовую обивку, пытаясь успеть поправить одежду в те незначительные секунды, которые мужчина тратил на то, чтобы взойти на козлы. Корзинку она положила на колени, накрыв легкой тряпочкой.

Оглянувшись на свободные кроны поздней весны, она почувствовала, как самой стало свободнее, стало легче дышаться. Кони планомерно ускоряли шаг, открывая вид летящих мимо зданий и народа. Светлана наблюдала за этим потоком статной плоти сквозь мокрое стекло, протирала его, выцепляя взглядом хотя бы один развод как доказательство чужих прикосновений. Но разводы были только в углу, где она обычно потирала обивку пальцем, когда мечтала. В карете оставался только влипший в потолок дым гаванского табака и осадок её духов между ниток дивана.

Бац! Лошадь запнулась о камень. Светлана прерывисто, с испугом повернула голову к стеклу. Цыганская девочка с пятнами жира на рубахе разрывно хохотала, а дама сразу же вспомнила про валик: «Он ведь там уже подгорел от жара батарей!». Длинные пальцы потирали кожу запястья, сжимали ее в мелкие складочки, и она все сильнее ощущала укол крапивы вместо нервного трения. Ей казалось, что Пётр уже задохнулся от черного дыма и что когда она вернётся, её непременно отругают со всей строгостью, как совсем маленькую дуру. Она пыталась выбить это из мыслей, осознать, что в валике дыма на Николая не хватит, но голова все равно выхватывала улетающую мысль и ставила на место.

Дабы унять дрожь, дама вытянула из кармана записную книжку: «…Светлана Валериановна, наставляю: ежели приметишь в черни праздное зубоскальство, песнопения али небрежение в одеждах — пресекай в зародыше. Песня в девке — суть симптом лени и душевного разброда, на мануфактуре же нам потребен не дух, а безотказный, вышколенный сустав. Ежели станок замер, не внимай стенаниям об износе металла; износ ведом лишь кладбищу, а покуда плоть жива — обязана вращать колесо. Взор твой да будет сух и беспристрастен, яко песок пустынный. Ты там не гостья, но самое око моё, неусыпное и карающее. Помни: мягкость к люду рабочему — что патока для мухи: завязнет в милости и чин свой позабудет. Рази их рублем, Света, ибо потачка рождает дерзость, а лику моему не пристало сиять пред сей рваниной…».

Она подогнула верхнюю губу, задорно оголяя часть зубов: «Пётр-ли это писал?», припоминая сухие, вовсе не грамотные речи в его обиходе.

«…Далее, Светлана Валериановна, наставляю касательно твоего собственного чина в сей поездке. Помни, что ты суть сосуд моей воли, а не просто праздная путешественница. Дозволяю тебе взирать на ландшафты, но не смей прельщаться вольностью сельской жизни. Встретишь ли местное дворянство али управляющего — держи спину так, будто в корсет твой вшит стальной клинок моего взора. Не смей излишне любопытствовать о нуждах рабочих сверх того, что в сей книге прописано, ибо излишнее сострадание в женщине суть слабость ума и почва для истерии. Твоя задача — холодный учёт и безмолвное присутствие…».

В середине страницы заголовок был больно курсивным: «Свод правил благопристойного поведения дам в общественных местах». Женщина плавно отодвигала бумагу в сторону, дочитывая заголовок, и резво захлопнула книжку — да так, что кучер, еще не отошедший от шока после нового вида Точиловой, украдкой обернулся.

Проскочив разграничье меж Петербургом и Паровкой в виде нескольких кучек домов, называющихся деревнями, Светлана вдруг взглянула на открывающиеся виды. Лошади осторожно замедлились, что позволяло рассмотреть весь объем здешней природы. Леса, негусто разросшиеся берёзками и соснами, величественные поля золотистой пшеницы, колыхающейся под поздней зарей, и мелкие озера — всё это казалось такой роскошью, что отвести взгляд у неё вышло уже у самой Паровки.

Кучер любезно подал руку выходящей в строгих, тяжелых, сковывающих движениях даме. Она не могла не обвить взглядом величие утренней деревни: мягкое от старости дерево домов, у которых уже щёлкали семечками старушки, горы сена вдали, лениво шагающие под надзором бабы в платке коровы... Взвизги и кряканья были окутаны запахом горячего теста, вспаханных огородов и солнечной духоты. Светлана замерла.

Глава 6

— Дальше, барыня, дорога не чищена, кони по бабки уйдут. Пожалуйте пешком-с, — кучер поправил шапку, поочередно жмурясь и шмыгая носом от перемены запахов.

Скрестив руки на груди и чуть сжав плечи, Светлана обернулась на мужчину, уже переваливавшегося по местами мокрому песку в сторону кузницы.

— Напугал! — крикнула она вслед, отворачивая голову и смеясь, потирая кончик носа.

— А вы, ваше благородие, поменьше витайте! — загоготал кучер, окончательно удаляясь под звон молота.

Светлана покружилась на месте, выискивая взглядом трубы фабрики сквозь соломенные лучи. Улыбка всё ещё играла на её лице, когда она строго, даже чужеродно для этих мест, проплыла вперед. Она разглядывала корявые доски заборов, отдающие плесенью и пирогами, ранние одуванчики, горевшие под солнцем живыми свечами, и круги коровьего навоза. Их она резко обходила, но даже они были чем-то новым по сравнению со сплошными панелями и выглаженными витринами. Проходя мимо загона с козами — белыми, с жёсткой, но оттого не менее заманчивой шёрсткой, — она потянулась рукой к любопытной принюхивающейся морде. Но чем ближе были рога, вблизи огромные и пугающие, тем сильнее, до натянутых мышц, рука противилась и отдалялась. Света отступила, поправив края юбки: «Быть может, на обратном пути.». Она поправила платочек на корзинке с пирожками, однако дух крови и потрохов усиливался с каждым десятым шагом. Улыбка медленно опустилась, губы сжались в узкую линию, а глаза прищурились, пытаясь разглядеть в надвигающемся мареве очертания фабрики. Тонкая подошва ботильонов обросла влажным песком. Грязь налипала на узкие носы тяжелым слоем, который то и дело обваливался под собственным весом, уступая место новому. Светлана сделала еще шаг, и правый ботинок, не успев обрасти песком, упёрся в твёрдую кучу костей, пересыпанных золой. Она дробно выдохнула от дурного «пыц»: кость под каблуком скользнула по несвежей жиле. Дама била ботинком по фабричному забору, отряхивая мерзкую смесь. Забор затрясся, издавая сухой стук.

— А ну! Кто хулиганит? Я ружьё-то счас достану! — хриплый голос вылетел из-за дверей, прежде чем они со скрипом разошлись.

Окруженный густым облаком сивухи и мясного духа, вырываясь из рук напуганной бабы, в проем вывалился мужчина. На нем была застиранная синяя косоворотка, прикрытая почти стоячим от соли и бурых пятен брезентовым фартуком. Рукава были закатаны, обнажая мясистые, чрезмерно волосатые предплечья и широкие, в мозолях, пальцы.

— У-ух! Светлана Валериановна, здрасьте! — мужик вдруг осел в голосе и принялся трясти фартук, отряхивая прилипшие специи. — Не узнал! Я Михалыч, то есть… Иван Шурупов, но можно по-нашему — Михалыч! Сзади вот, Наташка, помощница моя. А вы чего в забор стучитесь? Прошу!

Михалыч поклонился, широким жестом приглашая внутрь. Получив локтем под бок от выглядывающей из-за спины Наташки, он выпрямился, ожидая, пока инспектриса соизволит войти. Светлана вскользь провела носочком по углу забора и вальяжно пригнулась, приподняв края юбки даже чуть выше приличного. Подошва застучала по проложенным поверх месива из потрохов и сопутствующих жидкостей доскам — ненадежным, качающимся. Стук расходился вдоль груд нечистот и уплывал вглубь почвы, отчего тёмные доски раскачивались сильнее.

Входные двери захлопнулись, отрезав инспектрису от привычной тишины. Яркий свет отпечатался на полу и сужался с каждым движением створки, пока его окончательно не поглотила широкая тень Наташки. Михалыч мерно стучал по мешку, и белая пыль кружилась в тонких лучах света, прошивавших трухлявый потолок прихожей. По углам горбились кучи соли, поодаль стояли друг на друге бочки с мясом — приправленным и прижатым, чтобы пустило сок. Опилки, которыми здесь вместо уборки засыпали полы, даже под ботинком казались скользкими; они проседали с характерным звуком, высвобождая розоватый сок. А куски соли, не успевшие раствориться, крошились под каблуком, как битый хрусталь.

— Во-от! Тут у нас соль, мясо настаивается… — Михалыч ещё разок хлопнул по мешку, хорошенько, размашисто, — Прошу, Светлана Валериановна.

Наташка обежала мастера и инспектрису, раздвинув тяжелые кожаные шторы, впускающие легкий мороз и сизые клубья пара. Послышались лязгающие удары ножей по кости, оставляющие зазубрины на железной скатерти; рабочие в кожаных фартуках, по локоть в жире и мелких, холодных шматочках мяса, переругивались и кричали. Пара мужиков, приметив даму вполглаза, на миг остановилась и казарменно обглядела инспекторскую фигуру, мерно потирая нож о фартук.

— Так-с, это у нас… обвалочная, — Шурупов шмыгнул, потирая чёрные от дыма края глаз. — Тут, вот, мужики мясо делают. Это Шура, это Ванька, прям как я, — мужик издал короткое, дураковатое «хе». — Э-э, дальше у нас… кишечная комната, прошу.

Мужчина хотел было поклониться, но, предвещая удар помощницы, выпрямился, живо увильнув от посягнувшего на него женского локтя.

Наташка метнулась вперед, толкнув громоздкие створки. Грохот ножей сменился металлическим гулом чугунной мясорубки, вязким шлепаньем мяса, схлюпыванием кишок, выуживаемых из соленой воды, и тяжелыми, мокрыми плевками фарша из шприца. В густом, пахучем пару все казалось смазанным и липким. Михалыч ввалился следом, обходя работающих баб и приборы.

— Ай девки, ай молодцы! — пронёсся резкий хлопок по женским бёдрам и бабское кряканье. — Во-от, это… Тут у нас девки работают, фарш в кишки засоу-ют, чтоб колбасой стало, ну, э-э, почти! А фарш вот, в этой махине делается, — Михалыч указал ладонью на мясорубку. Светлана склонилась набок, выискивая в кармане записную книжку. Вытащив из кармашка блузки карандаш, она привычно лизнула грифель, оставив на губе фиолетовое пятно и мимолетно занесла что-то на бумагу — такую яркую, чистую, что в этих стенах она казалась чужой. На кончике языка остался привкус волглой кишки и чеснока.