ЭХО

Я хотел шевельнуть языком по привычке. Сказать хоть что-нибудь, выругаться, спросить — «Вы че, вообще?»

Но нет.

Тело молчало. Язык не слушался. Я сидел внутри, как в тюрьме, и только смотрел.

А вокруг было холодно. По-настоящему холодно, не так, как в городе в октябре. Ветер дул с озера — сырой, пронизывающий, он забирался под чужую одежду, леденил чужую спину, заставлял чужое тело ёжиться. Небо висело низкое, свинцовое, в разрывах облаков угадывалась бледная синева, но солнца не было — только серый свет, разлитый по всему небу и льду.

Лёд был грязноватым, в трещинах, кое-где торчали прошлогодние камыши. Далёкий берег тонул в дымке.

Сзади, за моей спиной, шумел лес. Сосны, ели — тёмные, замшелые, они казались живыми стенами, из которых мы вышли.

Я стоял и смотрел. Чувствовал чужое дыхание, чужой ровный пульс, чужую тяжесть в руках — меч тянул плечо.

И ничего не мог сделать.

Ну и что теперь? — подумал я.

По льду, вдоль берега, медленно ехал всадник. Белый жеребец ступал осторожно, словно тоже боялся трещин. Всадник вглядывался в ряды воинов — прищурившись, поворачивая голову то влево, то вправо.

Броня на нём сверкала даже в сером свете — украшенная, дорогая, не такая, как у простых ратников. Шлем — острый, славянский, с бармицей, закрывавшей затылок и шею. Из-под шлема виднелась рыжеватая борода.

Рядом, чуть позади, ехал другой всадник. В руках у него было что-то на длинном древке — то ли знамя, то ли вымпел, то ли стяг. Полотнище билось на ветру, я не разбирал цвета.

Князь, — подумал я.

И как будто в подтверждение, откуда-то из рядов донеслись негромкие шепотки:

— Княже... наш княже...

— Александре Ярославич...

— Батюшка...

— С нами Бог, княже...

Голоса звучали приглушённо, но в них чувствовалось что-то тёплое. Почти домашнее. Не страх, не подобострастие — вера. Верили ему. Шли за ним.

Шеренги закачались. Копья воинов дрогнули — сначала одни, потом другие, будто ветер прошёлся по озеру и добрался до нас. Кто-то выпрямился, подтянулся. Кто-то сжал древко копья так, что оно заскрипело.