Анатомия порока

— Я хочу понять, почему, — сказала она, и её голос предательски дрогнул. — Почему ты это делал? Что ты чувствовал, когда... когда забирал их жизни?

Он откинулся на спинку стула и долго смотрел на неё. В его глазах читалось что-то похожее на гордость.

— Ты уверена, что хочешь это знать? — спросил он тихо.

— Да.

— Тогда слушай внимательно, дочка. Я расскажу тебе то, чего нет в материалах дела. То, что я никогда не говорил следователям. То, что знаю только я.

Он сделал паузу. Ева затаила дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Это не было ненавистью, — сказал он. — И это не было похотью в том смысле, в каком это понимают обычные люди. Это было... голодом. Непреодолимым, сводящим с ума желанием слиться с ними, стать ими, проникнуть внутрь — не только в тело, но и в душу. Я хотел знать, что они чувствуют, когда умирают. Хотел увидеть этот момент — момент перехода, когда жизнь гаснет, как свеча, и в глазах появляется пустота.

Он говорил спокойно, почти мечтательно, словно вспоминал давно забытое любовное приключение.

— Я думал, что, делая это, я стану ближе к Богу, — продолжил он. — Глупо, правда? Но в этом была своя логика. Только Творец имеет право забирать жизнь. Если я делаю то же самое — значит, я становлюсь равным Ему. Я тоже творю. Только мои творения — мертвы.

— Ты чудовище, — прошептала Ева.

— Да, — согласился он. — Я чудовище. Но, знаешь, что самое забавное? Ты — моя плоть и кровь. Ты родилась от меня. Ты выросла в моем доме, слушала мои колыбельные, держалась за мою руку, когда училась ходить. И где-то там, — он постучал пальцем по стеклу, — глубоко внутри тебя, живет та же тьма. Тот же голод. Просто ты ещё не научилась его слушать.

Ева вскочила со стула. Диктофон, лежащий на коленях, упал на пол и покатился по бетонному покрытию.

— Ты ошибаешься, — сказала она, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Я не такая, как ты. Я никогда не буду такой.

— Конечно, нет, — он улыбнулся своей обаятельной, чудовищной улыбкой. — Ты будешь хуже. Потому что у тебя есть то, чего не было у меня. У тебя есть мать. Её гены. Её совесть. И эта внутренняя война, Ева, война между тьмой и светом, сделает тебя либо святой, либо самым страшным монстром из всех, кого знал этот мир.

Он наклонился к стеклу в последний раз. Его голос упал до шепота:

— И ещё одно, дочка. Никогда не пускай их в свое тело. Мужчин. Они — звери. Все до единого. Стоит тебе открыться, стоит тебе довериться — и они разорвут тебя на части. Изнутри. Так, как я разрывал своих девочек. Единственный способ выжить — оставаться закрытой. Оставаться чистой. Девственность — это не подарок. Это оружие. И твоя единственная защита.

Ева развернулась и выбежала из комнаты для свиданий. За спиной раздался его смех — тихий, довольный, словно он только что выиграл партию в шахматы.

Она не оборачивалась. Она бежала по коридору, мимо охранников, мимо других посетителей, бежала до тех пор, пока не выскочила на улицу, на морозный воздух, который обжигал легкие. Там она упала на колени в снег и её вырвало.

Диплом она написала. Защитила с отличием. Но слова отца остались с ней. Засели где-то глубоко, как осколок, который нельзя извлечь, не повредив жизненно важные органы. И с тех пор каждый раз, когда мужчина подходил слишком близко, она слышала его голос: «Не пускай их в свое тело. Они — звери».

Настоящее время. Съемная квартира Евы. Ночь.

Она лежала в постели, глядя в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В ушах всё ещё звучал голос Давида: «Вы — ключ. Вы — идеальный типаж. Вы будете приманкой».

И поверх этого — голос отца: «Никогда не пускай их в свое тело».

Два голоса. Два мужчины. Оба — опасные. Оба — знающие о ней что-то, чего она сама о себе не знала.

Ева перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Завтра она должна дать ответ. Согласиться стать живцом или уйти из следственной группы, вернуться в университет, забыть о Кураторе, о морге, о Давиде с его черными глазами и руками хирурга.

Но она знала, что не уйдет. Не потому, что хотела кому-то что-то доказать. И не потому, что её мучила совесть из-за погибших девушек.

А потому, что впервые в жизни она встретила мужчину, который не боялся её тьмы. Который видел её насквозь — и не отшатывался. Который сам был пропитан тьмой до костей.

И это пугало её больше, чем перспектива стать следующей жертвой Куратора.

Глава 3. Правила охоты

Локация: Квартира Давида. Адрес неизвестен. Время: 19:00 следующего дня.

Она ожидала чего угодно. Бардака, типичного для холостяцкого жилья. Или, наоборот, больничной стерильности — белых стен, стальных поверхностей, запаха хлорки. Но квартира Давида не была похожа ни на то, ни на другое.

Это было пустое пространство. Огромное, с панорамными окнами во всю стену, за которыми горел огнями вечерний город. Пол — черный камень, отполированный до зеркального блеска, в котором отражался свет редких ламп. Мебели почти не было. Только низкий кожаный диван у стены, стеклянный журнальный столик с одинокой пепельницей и стеллаж с книгами — старыми, в кожаных переплетах с золотым тиснением. Анатомические атласы, подумала Ева. Или что-то похуже.

Запах здесь был тот же, что и в морге. Сандал, табак и что-то медицинское, но теперь к нему примешивался ещё один — алкоголь. Хороший виски, судя по пустому стакану, стоящему на подоконнике.

— Проходите, — сказал Давид, закрывая за ней дверь. — Не разувайтесь. Пол холодный.

Он был без халата. Черная водолазка, черные джинсы, босые ступни на черном камне. Без своих обычных перчаток он выглядел... опаснее. Человечнее. И от этого ещё более пугающим. Ева заметила, что он держит левую руку чуть неестественно, словно оберегая запястье.

— Я приняла решение, — сказала она, останавливаясь посреди гостиной. Её голос звучал громче, чем она рассчитывала, эхом отражаясь от пустых стен. — Я согласна участвовать в операции.

Давид не обернулся. Он прошел к стеллажу, взял с полки бутылку виски и плеснул в чистый стакан.

— Я знал, что вы согласитесь, — сказал он спокойно. — Вы не из тех, кто убегает.

— Откуда вам знать, из каких я?

Он повернулся. В полумраке его черные глаза казались двумя бездонными колодцами. Он не улыбался, но в уголках его губ таилось что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение.

— Потому что вы здесь, Ева. В моей квартире. Вечером. Одна. Женщина, которая боится мужчин, не пришла бы.

Она вздрогнула. Он снова попал в точку — как скальпелем. Откуда он знал о её страхе? Читал в личном деле? Или просто видел — тем самым анатомическим зрением, которое проникало под кожу?

— Я не боюсь мужчин, — солгала она.

— Боитесь. И это правильно. Я бы на вашем месте боялся тоже. Но ваш страх — неправильный. Он исходит не из разума, а из травмы. Это делает вас уязвимой. А приманка не должна быть уязвимой. Приманка должна быть... соблазнительной.

Он сделал глоток виски и поставил стакан на столик. Затем медленно, очень медленно направился к ней. Ева заставила себя стоять на месте, хотя всё внутри кричало: «Беги». Он остановился в шаге от неё, и она снова ощутила этот контраст — холод, исходящий от него, и жар, разливающийся по её собственному телу.

— Прежде чем мы начнем операцию, — сказал он, — я должен вас подготовить.

— Подготовить? К чему?

— Ко всему. Вы должны научиться носить не только свою одежду, но и чужую кожу. Кожу женщины, которую захочет Куратор. А для этого, — он обвел её фигуру взглядом, — нам придется поработать над вами.

Ева скрестила руки на груди — инстинктивный защитный жест. Давид заметил его. И улыбнулся уголком губ.

— Вы напряжены, — сказал он. — У вас плечи подняты почти до ушей. Вы сутулитесь, словно пытаетесь спрятаться внутри собственного тела. Вы носите мешковатую одежду, которая скрывает всё, что в вас есть женственного. Это — броня, Ева. Броня, которую вы надели, чтобы мужчины не смотрели на вас так, как смотрел ваш отец на своих жертв. Но проблема в том, что Куратора такая броня не остановит. Он видит сквозь неё. Он чует страх. И страх его возбуждает.

Он обошел её по кругу, как хищник обходит добычу. Ева стояла неподвижно, чувствуя его взгляд на своем затылке, на спине, на ягодицах. Это было унизительно. И в то же время — странно волнующе.

— Разденьтесь, — сказал он.

— Что?

— Разденьтесь. Я должен увидеть материал, с которым мне предстоит работать.

— Вы с ума сошли? — она резко повернулась к нему лицом. Её щеки пылали. — Я не буду раздеваться перед вами.

— Тогда операция отменяется, — он пожал плечами и отошел к окну. — Если вы не можете раздеться передо мной, как вы собираетесь играть роль соблазнительницы перед Куратором? Он будет трогать вас, Ева. Он будет целовать вас. Возможно, он захочет большего. Если одна только мысль о том, чтобы снять одежду в присутствии мужчины, вызывает у вас панику, вы не готовы. Идите домой. Я найду другую приманку.

Ева стояла, сжимая кулаки. Он манипулировал ею. Она это понимала. Он давил на её гордость, на её страх, на её желание доказать, что она не жертва. И это работало. Черт возьми, это работало.

— Хорошо, — сказала она сквозь зубы. — Но вы отвернетесь.

— Нет, — он обернулся, и его глаза блеснули в полумраке. — Я не отвернусь. Я должен видеть. Это не имеет ничего общего с похотью, Ева. Это работа. Смотрите на это как на медицинский осмотр. Если вам так будет легче.

— Мне не будет легче.

— Я знаю. Но вы всё равно это сделаете.

И она сделала. Дрожащими пальцами расстегнула пуговицы блузки — серой, бесформенной, которую носила ещё со студенческих времен. Ткань соскользнула с плеч и упала на черный пол. Затем — джинсы. Она стягивала их медленно, как во сне, чувствуя, как горит лицо. Осталась в простом белом белье — лифчик без кружев, трусики-слипы. Максимально целомудренно. Максимально беззащитно.

Она стояла посреди пустой комнаты, освещенная огнями города, и чувствовала себя абсолютно голой. Абсолютно открытой. Абсолютно беспомощной.

Давид смотрел на неё. Молча. Не двигаясь. Его лицо было непроницаемым, как маска. Но что-то в его глазах изменилось. Что-то темное, глубокое, спрятанное за профессиональным спокойствием.