Второй шанс для Громова

— Автор формулы, — сказала я, и Ника посмотрела на меня своим рентгеновским взглядом, всё поняла, как она всегда всё понимает, и — редчайший случай — промолчала. Только вписала в свой журнал, в таблицу «Кто как врёт», что-то короткое, прикрыв страницу ладонью.

В дефектную ведомость беседки я записала: «Карандашные надписи на перилах — сохранить. Реставрация без зачистки южной стороны». Прораб потом переспросил, не описка ли. Не описка.

Стройка тем временем шла с опережением на четыре дня, и я держалась за это опережение, как за перила: демонтаж поздних перегородок закончили, гипсокартонное враньё девяностых вынесли шестью контейнерами, и восточное крыло действительно вздохнуло — анфилада простреливалась светом насквозь, как я и обещала Аркадию Ильичу на планшетах. Вика из города присылала сводки: кредит реструктурировали под громовский контракт, в студию стучались три новых заказчика, «нас начали узнавать, Лер, ты понимаешь?!». Я понимала. Ещё я понимала, что все наши новые заказчики появились после того, как о подряде написали телеграм-каналы, и что тот стёртый комментарий с пустой аватарки читали не только мы с Викой. Тишина вокруг него стояла странная — как пустота за кладкой: по всем планам сплошная стена, а звук картонный.

Вот с этими кальками на столе меня и застал вечер вторника третьей недели — день, на который по графику производства работ было назначено вскрытие аномалии в торцевой стене анфилады. Той самой полутораметровой пустоты, которую мы с Никой нашли простукиванием и которую я две недели держала под мелом, пылезащитой и нарядом-допуском.

Собрались как на маленькую операцию: я, прораб, двое демонтажников, Гоша с фонарём — и Артём, который с утра перекроил свой график, коротко сказав: «Стена несущая, я обязан присутствовать как куратор». Ника рыдала по телефону, что вскрытие назначили на школьный день, и взяла с меня клятву снимать всё на видео.

Кладку разбирали аккуратно, по кирпичу. Кирпич шёл странно легко — раствор был не родной, известковый, а поздний цементный, и класли его торопливо, без перевязки, одну версту.

— Халтура, — сказал прораб, вынимая четвёртый кирпич. — Заделывали за день, максимум за два. И не каменщик клал — подсобник.

— Когда? — спросил Артём.

— По раствору — лет восемь-десять назад. Не старше пятнадцати.

Фонарь Гоши ушёл в чёрный проём и осветил нишу — старый заложенный дверной проём между анфиладой и техническим коридором, о котором не знали даже родные чертежи. На полу ниши, в серой пыли, лежали: монтировка, свёрнутый в рулон рабочий журнал в клеёнчатой обложке, армейский термос — и каска. Журнал прораб поднял первым, полистал под фонарём и присвистнул: журнал смен «Гром-Плазы», лето две тысячи семнадцатого, записи обрываются за девять дней до конца — последние страницы вырваны с мясом, под корешок.

Белая инженерная каска, из тех, что выдавали ИТР на объектах холдинга, с полустёртой наклейкой подрядной организации на боку. Гоша потянулся, взял её двумя руками, повернул к свету.

На внутреннем ободе, там, где расписываются, чтобы не перепутать в бытовке, чёрным несмываемым маркером, знакомым мне до последнего наклона буквы почерком, было выведено: «П. В.».

Каска отца. Отец не расставался с ней последние годы — я помнила её на вешалке в прихожей, помнила, как мама ворчала, что каскам не место в квартире, помнила, как после суда каска исчезла, и я решила, что её забрали вместе с другими вещами с «Гром-Плазы».

«Гром-Плаза» — тридцать километров отсюда. Что делала каска моего отца в замурованной нише усадьбы «Соколиное», заложенной цементным раствором восемь-десять лет назад — торопливо, без перевязки, за день?