Тот свет

- Спасибо.

Сосед Дарико выходит из комнаты.

Дарико закрывает глаза, еле слышно шепчет:

- Банников, почему ты на мне не женился…

Качки, - необычные люди.

Качки большую часть жизни проводят в спортивном зале, среди грохота тренажёров, падающих штанг, гирь и натужных хрипов молчаливых, сосредоточенных тренирующихся и сохраняют светлую радость и чистую душу.

Качки, - избранные, потому, что не каждый может прожить жизнь архитекторами и строителями собственного здания в стиле барокко, наращивают вокруг того, не знамо, чего, слой мяса, создавая вокруг скелета пропорциональные сочетания тела, для того чтобы светлым силам было за что схватится в трудный момент земной жизни.

Качки не думают о том, надо ли наращивать вес тела. Качки выполняют порученную работу в сердечной заботе и в полном соответствии основному процессу.

Спортивные залы напоминают огромные мембраны, сквозь которые просеивают тела людей, оставляя на одной стороне слабость и болезни, на другой сердечную радость.

Способ совершенствования своего тела, который выбирают качки, понятен не каждому.

Мало кто понимает кайф пробуждения на следующее утро после тяжёлой тренировки.

Банников, например, не понимает кайфа алкогольного опьянения.

Банников, иногда, выпивает, чтобы поддержать компанию, но становиться скучным, колючим и молчаливым.

Только люди устроены странно, и постоянно возвращают себе то, что осталось на тёмной стороне мембраны.

Недостаточность людского устройства заявляет о себе не громко, но настойчиво и болезненно.

Люди придумали много полезных и эффективных способов сохранить светлые и сердечные силы.

Люди придумали много способов избавиться от светлых и сердечных сил.

Качки всякий раз отсекают дурное и оставляют светлое.

Светлые силы не стесняются, опираются на накаченные тела и пребывают вокруг качков в полном качестве, создавая вокруг светлый ореол.

Банников жил в районе метро «Алексеевская», на улице Годовикова, в старом кирпичном, семиэтажном доме постройки сороковых годов прошлого века, на втором этаже в торцевой квартире.

Банникову нравился старый, деревянный лифт, с громыхающими дверьми и громыхающими реле.

Банникову нравилось наступать на платформу лифтового пола, мягко опускающуюся под ногой, громко громыхнуть сетчатую дверью лифтовой сетчатой шахты, аккуратно прикрыть узкие, деревянные дверки с узкими, мутными оконцами, постоять несколько секунд внутри исцарапанного, изрисованного деревянного корпуса, нажать на кнопку седьмого этажа. Пусковое реле громыхало так, что деревянная кабина вздрагивала от неожиданного грохота и медленно поднималась.

Банников наблюдал за опускающимися сетчатыми железными лифтовыми дверьми.

Лифт останавливался сразу всем своим деревянным телом, подбрасывая пассажира вверх.

Банников пережидал несколько секунд на седьмом этаже, нажимал кнопку второго этажа.

Пусковое реле громыхало, лифт вздрагивал, кабина медленно опускалась.

Входная квартирная дверь, ровесница дома, окрашенная десятком слоёв масляной краски, открывается внутрь квартиры.

Полы в прихожей и на кухне застелены досками, крашеными масляной краской. Дорожка, протёртая в красной охре, на полу, тянется по всей прохожей, по срединной линии до края почерневшего линолеума, покрывавшего пол на кухне.

Стены прихожей оклеены светло-светло рыжими, выцветшими обоями с неясным рисунком.

Слева от входной двери, почти до двери в комнату Банникова, стенной шкаф Любови Аркадиевны.

Дверь в комнату Банникова сразу за стенным шкафом Любови Аркадиевны.

Окна в комнате Банникова на запад и на север.

Справа, между входной дверью и стенным шкафом Банникова, вешалка для одежды и галошница. На вешалке пальто, куртка, сапоги, туфли, кроссовки Любови Аркадиевны, куртки, ботинки, кроссовки Банникова.

Сразу за вешалкой, стенной шкаф Банникова.

Телефонная полка с древним, потемневшим телефоном перед самым углом стены, перед поворотом прихожей на кухню.

Антресоль занимала потолок всей прихожей, от двери в комнату Банникова до кухни.

Люстра в прихожей висела перед телефонной полкой, - стеклянная тарелка с двумя перегоревшими лампочками и одной работающей лампочкой.

Дверь в комнату Любови Аркадиевны, напротив двери в ванную. Комната Любови Аркадиевны с окнами на север и восток.

Окна кухни выходит на восток, во двор дома над подъездным козырьком, в окно виден короткий отрезок Проспекта Мира.

Посредине кухонного потолка висела такая же, что и в прихожей, круглая люстра, белая, матовая тарелка с тремя работающими лампочками.

Справа от кухонной двери древняя чугунная раковина, над раковиной сушилка для посуды, слева от раковины четырёх конфорочная газовая плита, слева от плиты кухонный стол Любови Аркадиевны, над столом полка, стул стоит спинкой к простенку между столом Любови Аркадиевны и обеденным столом Банникова.

Слева от окна древний, трофейный немецкий буфет, привезённый из Германии в сорок пятом прежними жильцом. Буфет окрашен кистью белой масленой краской.

Банников ничего в буфете не хранил и, даже, не ставил на буфет посуду. Разобрать и выбросить этот прогнивший буфет, у Банникова руки не доходили. Буфет стоял пустой, держался на толстом слое белой масленой краски и на ржавых, тонких, немецких ещё, гвоздиках.

Телефон зазвонил сразу после того, как лампочка, которую Банников поменял в люстре, вспыхнула в его руке.

Банников, стоя на стуле, наклонился, снял с телефона трубку.

Банников:

- Аллё.

Мама Банникова:

- Август, ты почему не звонишь!? Мы тебе звоним по сотовому! Почему ты не берёшь трубку!?

Банников:

- Здравствуй, мама. Меняю лампочки в прихожей.

Мама Банникова:

- Ты давно не приезжал!

Громыхает лифтовое реле, лифт, гремя цепями и валиками, двигается в лифтовой шахте к первому этажу.

Банников:

- Мама, я приеду на следующей неделе. На работе… Очень много работы, не успеваем.

Работаем по выходным.

Мама Банникова:

- Сегодня воскресенье.

Лифт останавливается на первом этаже.

Банников:

- Мама, мне надо постирать, закупить продукты, прибраться.

Громыхает железная дверь лифта, стукают внутренние деревянные дверцы лифта.

Мама Банникова:

- Свои тренировки ты никогда не пропускаешь.

Громыхает реле, лифт карабкается вверх.

Мама Банникова:

- Говорила тебе, брось свои книги с гантелями, найди женщину. Сейчас бы жил не тужил. А, где твоя Рая? Почему она за тобой не ухаживает.

Банников:

- Для этого надо расписываться.

Лифт останавливается на третьем этаже. Стукают внутренние дверцы лифта.

Мамы Банникова:

- Август, когда ты наберёшься мужества и распишешься!?

Громыхает железная дверь лифта.

Любовь Аркадиевна, покашливая в кулак, выходит из комнаты, входит в ванную, включает воду.

Банников:

- Мама, это не телефонный разговор. Любови Аркадиевне надо срочно позвонить.

Из ванной, сквозь шум воды, слышен кашель Любови Аркадиевны.

Мама Банникова:

- Как её здоровье?

Банников:

- Нормально.

Мама Банникова:

- Передавай ей привет и обязательно приезжай.

Банников:

- Мама, приеду на следующей неделе.

Мама Банникова:

- Приезжай в любой день, мы тебя ждём.

Банников:

- До свидания, мама.

Мама Банникова:

- До свидания, Август, приезжай.

Банников кладёт трубку на телефон, выкручивает из патрона вторую перегоревшую лампочку, кладёт лампочку на полку для одежды, вкручивает новую лампочку.

Лампочка вспыхивает в его руке.

Банников слезает со стула, берёт перегоревшие лампочки, проходит на кухню.

Солнце освещает торец оконной рамы, угол буфета.

Банников бросает лампочки в ведро для мусора, стоявшее под его столом.

Слышится писк.

Банников прислушивается.

Писк доносится из буфета.

Банников трясёт древний, полуразвалившейся буфет.

Писк прекращается.

Слышен шум разбегающихся тараканов.

Десяток тараканов выбегают из-под буфета, разворачиваются, убегают под буфет.

Один таракан бежит под столом Банникова через кухню, прячется под столом Любови Аркадиевны.

Банников ополаскивает руки.

Слышен писк.

Банников бьёт по буфету ногой.

Писк прекращается.

Слышен шум раз6егающихся тараканов.

Десяток тараканов выбегают из-под буфета, забегают обратно под буфет.

Любовь Аркадиевна выходит из ванной.

Банников:

- Любовь Аркадиевна, мама передаёт Вам привет.

Любовь Аркадиевна встаёт в дверях своей комнаты, смотрит на Банникова, сжимает в кулаке халат на груди:

- Спасибо, Август. Когда она соберётся к нам?

Банников:

- Собиралась на мой день рождения.

Любовь Аркадиевна опускает голову.

Любовь Аркадиевна:

- В конце лета…

Любовь Аркадиевна, сдерживая кашель, входит в свою комнату.

Солнце заглядывает в комнату Банникова по вечерам, после пяти часов.

Слева, сразу за дверью, холодильник, напротив холодильника окно, выходящее на запад.

Обеденный стол в углу, в простенке между окнами. Справа от окна, выходящего на север, письменный стол с компьютером, над столом книжные полки. В простенке между окном, выходящим на запад и углом, диван, над диваном на стене ковёр. В торце комнаты книжный шкаф, набитый книгами. На верхней крышке книжного шкафа стеллажи с пластинками, дисками СД, коробки с видеокассетами.

Платяной шкаф в простенке между углом и дверью.

Две гири по шестнадцать килограммов стоят в углу за шкафом.

Древний буковый паркет в комнате Банникова. Паркет покрыт новым лаком.

Банников быстро переодевается, берёт спортивную сумку, выходит из комнаты.

Банников аккуратно закрывает за собой верь. Английский замок холодно щёлкает.

Банников надевает кроссовки в прихожей, выходит из квартиры.

Английский замок на входной двери холодно щёлкает.

Громкий, отчаянный кашель Любови Аркадиевны.

Всё меняется.

Мы живём в пространстве перемен. Что-то меняется быстро, что-то медленно и не заметно.

Крохотные структурки и системки стойки и живучи, меняются медленно и не охотно. Казалось бы, что структурки и системки должны меняться не просто быстро, а мигом. Но часто бывает наоборот. Именно начальные структуры наиболее устойчивы к изменениям.

Огромные системы меняются быстрее.

Один из выходов метро «Проспект Вернадского», из которого вышла Дарико, в девяносто седьмом году находился рядом с парком «Имени пятидесятилетия октября».

Транспарант «День независимости России» висел на стене кинотеатра «Звёздный».

Государственные флаги висели на столбах.

Две поливальные машины проехали по улице Удальцова к Мичуринскому проспекту.

Дарико выходит из метро «Проспект Вернадского», пошла направо, пешком, по улице Удальцова, вдоль парка «Имени пятидесятилетия октября».

Дарико одета в лёгкий белый летний плащ, в лёгкое, голубое, красивое летнее платье, в красивые золотистые туфли, чёрные волосы Дарико взлетают в ветре.

Солнце светит в лицо Дарико.

Дарико, не моргая, смотрит на Солнце.

Всё-таки есть в городском воздухе что-то, что материализует самые паршивые желания.

По дорожкам парка бегают.

И тени, слоняющиеся между домами, среди людей, считают эти желания реальностью.

Мамы с колясками и детишками прогуливаются по тротуару.

Вообще-то, тени не так уж и плохи. Не заметные, неброские, сливаются с цветом стен, с цветом одежд, с цветом городских сумерек.

Детишки катаются на трёхколёсных самокатах и трёхколёсных велосипедах.

Дарико смотрит на Солнце, переводит взгляд на деревья в парке.

Теням уютнее в городе.

Мимо Дарико проносятся подростки на роликах и самокатах.

Жизнь на том свете почти ничем не отличается от предыдущей.

Дарико кивает головой вслух:

- Кроме одной или нескольких деталей.

Дарико останавливается на переходе, на перекрёстке улицы Коштоянца и улицы Удальцова.

Дарико смотрит налево.

Народ возвращается домой после работы.

На этом свете, на каком именно?

Дарико переходит улицу Удальцова, посередине улицы Дарико смотрит направо.

На столбах и на зданиях вывешены государственные флаги.

Дарико идёт по улице Коштоянца.

Дарико подходит к своему дому.

Толстяк сидит на лавочке, стоящей у подъезда.

Толстяк в старых, затёртых джинсах, в старых сандалиях, бритый наголо, с огромным брюхом, всегда, зимой и летом в расстёгнутой рубахе, расстёгнутой до самого живота, открывающей грудь, розовую, безволосую, в синих венах.

Толстяк замечает Дарико, встаёт со скамьи, топчется на месте, время от времени поглядывает на Дарико кроткими глазами.

Дарико проходит мимо Толстяка:

- Здравствуй, Толстый.

Толстяк краснеет, опускает глаза, идёт следом за Дарико.

Тень Толстяка толкает головой ноги Дарико.

Солнце освещает двор.

Всё меняется. Кроме одной или нескольких деталей.

Структурки и системки меняются или моментально, или не меняются.

Толстый то же изменился. Автомобили вод дворе всякий раз стоят иначе. Деревья подрастают. Каждая ветка не меняется и меняется одновременно с не меняется. Солнце остаётся прежним. И для этого мира и для того.

Толстый изменился. Потерял быстроту движений, стал душевнее, плавнее. Толстяк так и живёт на десятом этаже.

Дарико шевелит лопатками. Спина прижата к металлической стене лифта.

Стена металлическая, меняется медленно.

Толстяк, глаза собраны к переносице, красное, потное лицо, дрожащие щёки, прижимает Дарико животом к стене, часто, глубоко дышит.

Толстяк смотрит в глаза Дарико.

Толстяк дрочит, засунув руку в штаны.

Лифт останавливается, двери открываются.

Толстяк сопит, трясётся, закатывает зрачки под верхние веки, старается поймать левой рукой руку Дарико.

Дарико неспешно, тихим голосом:

- Зачем? Мы же в аду.

Толстяк испуганно-удивлённо, вскидывает лицо к Дарико:

- А?

Дарико:

- Выходи, карапуз.

Толстяк, пятится, выходит из лифта, не сводит глаз с Дарико.

Дарико:

- Мы в аду. Ты часть ада, я часть ада, милиция часть ада. Мы делаем то, что выгодно аду. Карапуз, нажми на одиннадцатый этаж.

Толстяк, осторожно, боком, подкрадывается к лифту, осторожно засовывает левую руку в лифт, нажимает на кнопку одиннадцатого этажа, выдергивает руку из лифта.

Двери лифта закрываются.

Дарико одна в лифте, поднимающимся вверх.

Двери лифта открываются.

Тишина на площадке.

Дарико выходит из лифта, подходит к двери на квартирную площадку, раскрывает сумочку.

Не слышно, не заметно Официум в чёрном выходит на лифтовую площадку из лестничной двери, встаёт в дверях, руки в карманах чёрной кожаной куртки.

Официум в чёрном холодным, хриплым, нутряным голосом:

- Этот полуумок до сих пор на тебя дрочит?

Дарико вздрагивает, оборачивается, неспешно, тихим голосом произносит:

- Мы же в аду.

Лицо Официума в чёрном искажает гримаса ненависти.

Официум в чёрном подходит к Дарико, вытаскивает руки из карманов, рычит злым, холодным, нутряным, хрипловатым голосом.

Официум в чёрном:

- Конечно, в аду.

Официум в чёрном изо всей своей бьёт Дарико кулаком в лицо.

Потолок прыгает наискось, болтается из стороны в сторону с первой космической скоростью, размазывает углы и тени, не в силах оторваться от стен.

Дарико падает.

Официум в чёрном перешагивает Дарико, встаёт над Дарико, расставив ноги, нагибается к Дарико.

Всё меняется. Ад то же меняется. Боль меняется. Каждому событию предполагается одно единственное решение. Если больше, то задача не имеет решений в данной системе и сансара, - нирвана.

Официум в чёрном хватает Дарико правой рукой за горло, трясёт, словно вырывает горло Дарико.

Дарико двумя руками держится за руку, сжимавшую её горло, смотрит спокойными глазами.

Сансара, - нирвана.

Глаза Дарико закатываются, из угла рта Дарико течёт слюна.

Официум в чёрном злым, тёплым, хрипловатым, нутряным голосом:

- Я оставлю тебе билет на самое, … на самое …

Официума в чёрном трясёт от ярости и ненависти.

Официум в чёрном:

- … дно ада. Вернёшь, когда скажу.

Официум в чёрном приподнимает за горло голову Дарико к своему лицу, заглядывает в спокойные глаза Дарико, швыряет Дарико на пол.

Дарико ударяется головой об пол.

Официум в чёрном смотрит сверху вниз на Дарико ненавидящими глазами, вытаскивает из-за пазухи чёрный полиэтиленовый пакет, бросает на грудь Дарико.

Официум в чёрном:

- Здесь девятьсот граммов. Храни, как свою любовь.

Официум в чёрном не сильно ударяет мыском ботинка по ягодице Дарико, крутит мыском ботинка, словно вытирает ботинок о ягодицу Дарико, выходит в лестничную дверь.

Дарико трясёт.

Потолок трясёт стены, но стены держат потолок.

Дарико медленно садится на полу, сжимает свёрток в кулаке.

Дарико поднимается на ноги, прислоняется спиной к стене, открывает сумочку, бросает свёрток в сумочку, достаёт из сумочки ключи.

Нирвана то же меняется и меняет сансару.

Врачи меняют сансару изнутри, качки меняют сансару снаружи, нирвана остаётся неизменной.

Солнце кружит вокруг Земли и меняет Землю. Но вечером всегда светит в окно кухни.

Дарико бросает сумочку на стол, открывает полку, достаёт с полки коробку из-под крупы, открывает, достаёт коробку со шприцем и резиновую трубку, бросает на стол.

Дарико сидит на кухне за столом, упирается локтями в стол, положив голову на ладони, смотрит в окно.

Чёрные волосы Дарико обрамляют её лицо.

Рукав красивого летнего платья на левой руке закатан выше локтя.

Шприц с безцветной жидкостью и резиновая трубка лежат на столе перед Дарико.

Солнце освещает пятиэтажки на противоположной стороне двора.

Дарико медленно обматывает руку резиновой трубкой.

Дарико берёт шприц.

Дарико вводит иглу шприца в вену, вводит в вену безцветную жидкость.

Дарико роняет шприц на стол.

Дарико сидит за столом.

Дарико очень медленно поднимается из-за стола.

Солнце проваливается внутрь тела и светит изнутри, меняет сансару. Солнце и нирвана одно и то же. Солнце одно на все жизни. Солнце в каждой жизни меняет сансару и снаружи, и изнутри и сансара становится Солнцем.

Солнце, - нирвана.

Дарико очень медленно идёт по комнате, на ходу расстёгивая молнию на платье, на спине.

Дарико в комнате сбрасывает платье, остаётся в колготах, в трусах, в бюстгальтере, выходит на балкон.

Дарико стоит на балконе, положив руки на поручень, смотрит на восток.

Солнце закатилось за горизонт и в небе появились звёзды.

Нирвана повторяет внутри себя Солнце каждой жизни и в ночном небе появляются новые солнечные сансары.

Чёрные волосы Дарико радуются ветру.

Дарико резко, глубоко вздыхает, еле слышно вскрикивает.

Дарико:

- А!

Дарико откидывается назад, пальцы Дарико вцепились в поручень.

Дарико вздыхает, опускает голову между рук ниже поручня.

Чёрные волосы повисли на её руках.

Дарико:

- А!

Дарико, согнувшись, быстро, часто топает ногами по балкону, приседает.

Дарико:

- А-а-а!

Дарико сидит на корточках. Дарико трёт ногами друг о дружку, держится руками за поручень, уткнувшись лбом в ограждение.

Дарико:

- А-а-а… А-а-а-а…

Одна и та же поза становится нирваной. Если просидеть в одной позе очень, очень долго, то что-то останется неизменным и станет нирваной.

Дарико медленно поднимается.

Дарико прижимается животом к ограждению балкона, смотрит вниз.

Чёрные волосы Дарико свешиваются по бокам головы, раскачиваются в ветре.

Что-то сильно, тупо бьёт Дарико в живот.

Дарико задыхается, живот Дарико сводит и Дарико рвёт.

Дарико наблюдает за желчью, падающей во двор и разбивающейся на капли.

Вдруг, с нижнего балкона показывается круглое лицо Толстяка.

Толстяк:

- Эй, тебе плохо?

Дарико, осторожно, чётко поизносит слова:

- Ты прости, я твоим детёнышем блеванула.

Толстяк краснеет.

Дарико смотрит вниз.

Дарико тёплым, безконечно любящим голосом:

- Разбился.

Лицо Толстяка искривляется. Толстяк рыдает. Толстяк рыдает, корчит смешные рожи и смотрит вверх, на Дарико.

Дарико не смеётся.

Дворовая вода поднимается с асфальта сиреневой тенью, душит, не давая вдохнуть.