В красном. И без шапочки

— Ты всегда будешь вот так лезть? Тогда я выкуплю твою долю.

Ржач вспарывает мне горло.

— Долю? Вообще-то твоя доля — меньше четверти. Все остальное принадлежит мне. С завтрашнего дня, как я уже сказал…

— Ральф!

— Либо говори кто она и зачем, либо — разговор окончен.

— Ты всегда портишь всем жизнь.

Уставший голос брата только уверяет меня, что здесь что-то неправильное.

Молчу, брат продолжает:

— В общем, я еду.

— И?

— Найду ее.

— Вижу, это так необходимо?

— Да, раз ты не смог ее задержать, — кидает презрительно.

Похоже, намечается новая ссора. Прежней ему, видимо, мало. Что же, если на то пойдет — я докажу ему раз и навсегда кто из нас альфа, а кто — труп в канаве.

Главное, чтобы девушка не пострадала. Больно уж… вкусная она. Пахнет сладко, женственно и слишком аппетитно.

Даже в самом крайнем случае, в самом неправильном — я не хочу ею делиться. Это только мое.

Мое.

Но нет, я такого не допущу.ю Я вожак — и…

А мозг нашептывает — если ее спрятать — о моем сладком ужине никто не узнает. И я смогу полакомиться в тайне, а моя репутация останется неподмоченной.

Но нет. Я на такое — никогда.

В своих же глазах утону, тем более, для вожака стаи такое — недопустимо.

Кидаю смартфон, выглядываю в окно. Она стоит так, что ее с любой точки видно.

Умная!

Забралась на эту чертову гору, на которой раньше, прежний вожак, делал человеческие жертвоприношения.

Чтобы всем видно было.

Чтобы запах человеческого мяса разлетался далеко, и вожаки других стай завидовали.

Но сейчас это все в прошлом.

А в будущем — возможном будущем — ее страшная смерть.

Смотрю в окно, вижу, как она прижимает смартфон к уху. Поздно спохватилась, девочка.

Вряд-ли кто-то вообще найдет эту местность и сумеет сюда приехать.

У тебя мало времени, крошка.

Ты ведь даже не подозреваешь, с какой жадностью тебя хотят съесть.

Глава 7. Кровожадный

Элина

Он смотрит на меня так, что у меня что-то внутри холодеет. Но вместе с тем его слова — это чистое желание помочь. Просто какая разница кто мне рассказал про отель?

Ну подруга, и что?

— …вы в опасности. Лучше расскажите все честно. Как есть.

…

Берет меня под руку, за локоть, и быстро тащит вниз.

Куда?

Срываюсь в визг — испуганный, короткий.

— Что вы делаете… я буду кричать…

— Кричи. Только в подвале, главное, не вопи.

— В смысле? Что вы… Отпустите…

Пытаюсь вырваться, он держит меня всего лишь за локоть, но у него такие цепкие руки, пальцы — что даже на мгновение выбраться — никак. А ведь еще надо убежать как-то… И как далеко я смогу без машины…

Боже… боже мой…

— Помогиииитее…

Испуганно кричу, озираюсь по сторонам, но вокруг пустота. И его слова — как констатация того, что здесь кричать бессмысленно.

Ужас какой-то!

— Я тут единственный, кто тебе поможет.

— Что вам… надо?

Он стаскивает меня с горы, я еле спускаюсь и тут до меня доходит — надо упасть на попу, стать тяжелой ношей. Может, его это его тормознет.

Падаю, со всей силой валяюсь камнем. Тяжелым, таким, которого просто так не поднимешь.

Но он хватает меня подмышками и легко вскидывает себе на плечо. Я полностью теряю опору, ноги болтаются в воздухе…

— Аа-а-а-а-а…

Ногами пытаюсь лупить, но он тут же схватывает их. Перехватывает и сжимает так, что ими больше не двинуть.

Луплю руками по спине, по его жестким ягодицам. Они у него крепкие такие, сильные. Замечаю, что попа — орех и что надо. Но о чем мысли в такой момент?

Чувствую, его рука движется по моей ноге вверх — по внутренней части колена поднимается к ягодице. На мне шорты — короткие, чтобы в машине было не жарко. Я думала в них только заехать, отдыхала бы в других, более приличных…

Голос становится высоким, дрожащим:

— Отпустите…

— Я-то отпущую. Рано или поздно отпущу — запомни, детка.

Опускает меня на землю, ставит, как маленькую, перед собой. Но крепко держит за плечи — так, что убежать не получится. Но я пытаюсь — резко дергаюсь, но даже на шаг не могу вырваться из под его крепких рук.

Ральф

— Я-то отпущу, — повторяю эхом, — только вот ты запомни, моя хорошая — сейчас придет человек, который хочет тебя забрать. Если поедешь с ним — это билет в один конец, что бы он ни пел тебе. Назад уже не вернешься. А если посидишь тихо в моем подвале…

Сам понимаю как это звучит. Смотрю в ее глаза и вижу, как зрачки расширяются от страха.

Испугалась, но не того, кого надо.

У нее такое вкусное личико — я замечаю это сейчас, вблизи, когда между нами нет даже шага. Такое нежное, с тонкой, будто даже прозрачной кожей, под которой проступает синеватая сеточка вен. Такое сладкое, что хочется провести по нему языком, от виска до подбородка, чтобы запомнить вкус — и я уверен, он будет сахарно-сладким с ароматом ее ванильной кожи.

Смотрю, как дрожит ее пухлая нижняя губа, это заставляет меня напрячься.

Еще больше завестись.

А я ведь уже на пределе. Мне сложно держаться.

Я хочу облизнуть эту губу.

Хочу прикусить ее, почувствовать, как выступит капелька крови, и я слизну ее, соленую, горячую, самую вкусную на свете.

Мне этого хватит, чтобы остановиться. Не уверен, конечно, но хватит. Очень уж хочется попробовать ее кровь, хотя бы лизнуть.

И я могу это сделать прямо сейчас, но зверь настолько бушует, что я не уверен, что это хорошо закончится.

Хорошо для нее.

Потому что я не знаю, смогу ли остановиться на поцелуе.

Запросто — мои руки, мои пальцы сомкнутся на ее горле, зубы начнут искать пульсирующую жилку, чтобы впиться, прокусить, почувствовать, как тепло разливается по языку.

Но моя репутация, мои законы — железные для всех, и даже для меня.

Но она пахнет так, что закон начинает казаться просто набором бессвязных букв и его хочется послать к черту.

Она замечает мой взгляд, пугается.

Хочет скрыть испуг — чтобы губка не дрожала — прикусывает ее белыми жемчужными зубками.

Нежными.

Рррр!

Зверь рвется наружу, он скалится в лицо моему самообладанию.

Сейчас точно наброшусь и съем. Только чтобы это не вредило никому:

ни стае — я запрещаю им есть человеческое,

ни моей репутации — я отведу ее в подвал.

И там мы «поговорим».

Она подставит свою шейку и кротко вздохнет, и я начну с самого сладкого. С ямочки, над которой бьется пульс.

Или она будет биться в истерике, визжать, а я — заставлю ее замолчать, чтобы ее не отведал мой брат.

Глава 8. В подвал

Элина

— … если посидишь тихо в моем подвале — будешь спасена.

На этих словах он снова меня подхватывает, только уже не закидывает на плечо, а просто прижимает к себе.

Близко, слишком плотно.

Слишком.

Его рука ложится на талию, пальцы впиваются в бок через тонкую ткань футболки, и я чувствую их — горячие, сильные, сжимающие меня по-собственнически.

Так уверенно.

Так нагло.

От его ходьбы, от раскачки грудью прижимаюсь к его ребрам, вдавливаюсь.

Он идет, а я безвольно перебираю ногами в воздухе, прижавшись к его боку. Как вещь, как ноша, которую несут подмышкой.

При каждом его шаге мои бедра касаются его. Это происходит ритмично, мерно — словно неприличные движения.

Я понимаю, что должна бороться, должна вырываться, должна кричать — но мое тело предает меня, обмякая в его руках, доверяясь этой грубой силе, которая тащит меня неизвестно куда.

Он идет по тропинке, потом по мощеной дороге и заворачивает за угол дома. Открывает стальные двери, потом каменные. Успеваю увидеть огромный засов — толстый, чугунный, такой, что сдвинуть его сможет только очень сильный мужчина. От страха из легких вырывается не то писк, не то визг.

— Ууу… вы куда… отпустите…

Он не реагирует.

Мы оказываемся внутри каменного темного подвала и как только хлопает дверь — глаза пожирает темнота. Он чем-то чиркает — я слышу резкий, сухой звук, вижу искру, в воздухе пахнет горелым.

— Что вы…

Замолкаю.

Зажигается жуткая лампа, в ней мерцает огонь — живой, оранжевый, бросающий на стены чудовищные тени. Что-то древнее, страшное, будто мы попали в пещеру, где люди тысячу лет назад прятались от хищников.

— Ты меня поняла?

Только сейчас ставит на ноги. Кроссовками чувствую жесткое,неровное.

— Кто вы… вы меня… вы все это подстроили?

Поворачивается ко мне спиной.

Отхожу, пячусь, ищу глазами выход, только вместо него — громадный камень, а на выходе должен быть еще и засов.

Нахожу уголок, вжимаюсь в него. В ужасе вижу, как он снимает с себя жилетку и жутким по силе движением рвет ее. В воздухе раздается пугающий треск.

Рвет на тонкие полоски, на жгуты. Зачем???

Разворачивается, подходит ко мне вплотную. Вжимает меня грудью. Я выставлю вперед кулачки, но они не помогают совершенно, никак.

Вжимает меня в стену. Со страхом поднимаю глаза, смотрю ему в лицо и — о, боже — у него глаза звериные! Желтые, страшные, горящие пламенем.

Его лицо напоминает хищный оскал и… только сейчас понимаю почему — его клыки увеличились и удлиннились. Стали хищные, острые.

Но… только что этого не было.

Был красивый, чертовски красивый мужчина.

— Мамочки!!! — вскрикиваю, — вжимаюсь сильнее в стену.

Собираю руки в кулаки и, изо всех сил, пальцами, ногтями, локтями — толкаю его в грудь. Но он даже не замечает, какая-то безумная сила.

Рывком поворачивает меня лицом к стене, стягивает мне сзади руки, связывает. Приподнимает меня, словно пушинку и кладет на холодный каменный пол. Ловко схватывает мои ноги и обвязывает веревкой.

— Что вы… прошу вас… пожалуйста…

Корчусь, под поясницей связанные руки, запястья.

— Я вас прошу.. .Я не буду жаловаться… никому…

Брыкаюсь, пытаюсь вырваться, и, случайно, в какой-то безумной судороге, ударяюсь головой о каменный пол. В глазах темнеет на секунду, передо мной вспыхивают белые искры, и я замираю, оглушенная, беспомощная, полностью в его власти.

Видя это — что я ударилась, что мне больно, — он делает что-то, чего я не ожидаю.

Он снимает с себя штаны.

Глава 9. Жажда тела

В ужасе лицезрею его крепкий мужской орган, который уже явно вставший.

Готовый.

Напряженный, пульсирующий, такой большой, что у меня перехватывает дыхание. И я не понимаю зачем он это делает. Вернее, понимаю, но…

Не хочу знать.

Не хочу признавать.

Он склоняется надо мной — нависает огромной тенью, закрывая тусклый свет лампы — и я вижу усмешку на его губах.

Ему смешно.

Он подкладывает под меня свои брюки — под спину, под ягодицы, под бедра — и ткань оказывается мягкой, теплой, пропитанной его мужским запахом.

— Так тебе мягко, девица?

Судорожно дышу.

Наклоняется надо мной, опираясь на руки по бокам от моей головы. В его глазах — желтых, страшных, нечеловеческих — будто бы происходит борьба — зрачок пульсирует, радужка вспыхивает огненным светом.

Борется хорошее и плохое, доброе и страшное…

Моя жизнь и моя смерть.

И он не знает что выбрать, но волен принять любое решение. Оно зависит только от него…

Только от того, кто победит внутри него — человек или зверь.

Как фантик с конфеты — медленно, будто разворачивает подарок, который ему уже подарили, — он задирает на мне футболку, обнажая мои груди.

Я без лифака — на улице жарко, да и вообще я была в машине, ехала, ни о чем не думала. И теперь мои соски оказываются прямо перед его лицом, напряженные от холода подвала, от страха, от его обжигающего взгляда.

Он смотрит, а потом с жадностью приникает к соскам, вбирая то один, то другой в рот.

Замечаю, как кончики твердеют, как я становлюсь влажной. О, это тело! Оно не понимает, что происходит и просто выдает реакцию…

Я думала, тело думает головой.

Но нет!

Оно выгибается навстречу его рту, и соски становятся твердыми, и между ног становится жарко. И я ненавижу себя за это, ненавижу так сильно, что к горлу подступают слезы.

— Ммм…

Стону вслух от безысходности, сковавшей мозг.

Под поясницей связанные руки и я ничего не могу сделать. Могу только лежать и чувствовать, как его язык выписывает круги вокруг моего соска.

Его губы сжимаются в трубочку и тянут сосок, зубы — эти страшные, длинные клыки — осторожно прикусывают. Я вздрагиваю и выгибаюсь одновременно.

А он посасывает, лижет и даже покусывает, от чего по телу разливается странный коктейль — смесь боли и запредельного удовольствия.

Его палец — большой, шершавый, с грубой кожей — касается соска, проводит по нему, дразнит, и я вздрагиваю всем телом, потому что это прикосновение — электричеством бьет прямо в низ живота, заставляя мышцы сжиматься в сладкой судороге.

Он обхватывает всю грудь в ладонь и снова приникает ртом, и снова кусает — сильнее, глубже.

— Ммм…

С губ сбегает безвольное.

На мгновение он отрывается — и я вижу, как изменились его глаза. Тот желтый огонь в них… почернел. Стал неистово красным, багровым, как угли, которые раздувает ветер. Таким страшным, что у меня сердце испуганно грохочет.

Глядя мне в глаза — пальцем он задевает резинку моих шорт и опускает их вниз.

Глава 10. Хищник среди людей

Ежусь от ощущений — от паники, жара, стыда и от его взгляда, который прожигает меня насквозь.

Шорты послушно обнажают меня до колен, и я чувствую, как холодный воздух подвала касается того, что никто никогда не видел.

…

Он трогает сначала пальцем, проводя по скользкой, влажной плоти, которая уже предала меня. А потом приникает ртом. Его дыхание обжигает то, что сжато от страха.

От волнения напрягаю мышцы…пытаюсь закрыться, сжаться, исчезнуть…

Но он не позволяет.

Руками раскрывает — мягко, но настойчиво, без возможности сопротивляться, — заставляя меня стать предельно откровенной перед ним, и касается языком.

Проводит сначала пробуя, нежно, потом сильнее и с нажимом, с властью, которая не терпит возражений.

Выгибаюсь, не в силах себя остановить.

Пытаюсь не реагировать на это, но к ужасу — понимаю, что не получается. Тело отвечает на его жар так, будто бы сейчас все нормально и мы просто в постели.

Он касается там рукой. Тут же пробегают жуткие волны — смесь адреналина и кайфа.

Одурманивает.

Похоже, это меня и дурманит — какая-то химия в крови, странная смесь.

Он приникает там, внизу, ртом и сначала мягко засасывает, а потом начинает жестче. Его ритмичные движения языком вырывают из меня стон — низкий, протяжный, полный такого удовольствия, что мне становится стыдно.

Сама слышу, что он получается испуганно-возбужденным. Неправильным.

Не так жертвы молят о помощи!

Не так!

Его язык вспарывает меня там, внизу. За волосы, он сгибает меня в неудобное положение. Дотягивается до шеи рукой и нажимает мне на горло, давит так, что я морщусь, торопливо сглатываю. Запасаюсь воздухом.

Его ладонь переходит мне на рот, пальцы входят внутрь — принудительно, властно.

Он заставляет меня согнуться. Неудобно, даже больно, но его пальцы не отпускают мой рот. Насильно, они уже во рту. Один достает до горла и уже так, таким образом, крайне-развратным, грязным, перекрывают воздуху путь.

Мое горло сжимается вокруг его пальца рефлекторно.

Я вот-вот задохнусь… Прямо так, в конвульсиях. Жадно пытаясь схватить воздух.

Страшно.

И, вместе с тем, странно, зачем он так делает?

Боже-боже-боже…

Зачем???

?!!

В груди разливается такой силы паника, что я, даже с пальцами в горле — срываюсь на крик. Его ладонь на какой-то миг дает мне просвет воздуха и визг получается громким, очень громким.

И тут же меня пронзает ужас, потому что он замирает, останавливается. Поднимает лицо от моего лобка, вынимает из горла пальцы.

Леденею от его взгляда.

Взгляд голодный, грубый, животный. Даже кажется… будто волчий. Кажется… Нет-нет-нет! Мне это показалось!!!

Промаргиваюсь, чтобы как-то прийти в себя, но делаю только хуже.

Мамочки!!!

Будто двадцать пятый кадр — на секунду моргнула — дикий хищник! И раз — опять картинка прежняя. Опять человек.

Но этот взгляд… Взгляд дикого волка, страшного, хищного.

Взгляд, которым смотрят на жертву перед тем, как ее съесть.

…

Я никогда не видела хищных зверей, не видела волков — разве что в кино, на картинках и в сказке про Красную Шапочку. И сейчас внутри меня бушует дикий страх.

Думаю не мозгом, а чем-то внутри — тем, что знает ответы на все вопросы.

И самое страшное — это когда когда лежишь, связанная, и понимаешь, что ты — жертва. Жертва страшного хищника. И это не фантастика, не триллер, не страшный сон.

Хищники есть, и среди людей — это маньяки. А значит, получается, он маньяк…???

Иначе как объяснить такой животный взгляд! Его такую голодную жажду.

Панически лихорадит, шепчу бессвязное:

— Прошу вас… не убивайте… я жить хочу… берите все… все мое… только…

— Тс-с, — прикладывает палец к губам.

Он отвлекается от меня — замирает, прислушивается. Я тоже слушаю — но вокруг полная тишина.

Следит глазами, поворачивает голову, прищуривается, и его ноздри раздуваются, ловя воздух. Но я ничего не слышу, кроме гула крови в ушах, кроме собственного сердцебиения.

Снова переводит взгляд на меня — тяжелый, прожигающий. Взгляд человеческий, но пугающе-хищный. И я вижу, как в нем что-то меняется: напряжение спадает, желтизна радужки уходит, возвращается что-то более знакомое, более человеческое.

Он склоняется надо мной — так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах, — и шепчет в лицо, в мои глаза, в самую душу:

— Только тихо запомни, если хочешь выжить, — склоняется еще ближе, вдыхает мой запах, — ты в серьезной опасности.

Напряженно сглатывает и говорит как бы себе, шепотом:

— С собой я справлюсь, как угодно справлюсь. А вот с братом — буду решать…

Глава 11. Поцелуй оборотня

Он тяжело смотрит на меня, потом резко наклоняется и жадно целует. Грубо впивается, будто хочет запомнить мой вкус, будто пьёт меня. Его клыки скользят по губам, оставляют жгучие отметины — как метки. Они горят, полыхают.

Ммм. Закусываю губу.

Он опускается ниже, касается носом шеи — того места, где бьется пульс, где кожа тоньше всего — и глубоко вдыхает мой запах, так, будто действительно пьет меня.

Он мною дышит. .

Кажется… в этом жесте есть что-то хищное, будто я самка, а он по запаху чует меня, моим запахом дышит.

Обхватывает пальцами мое лицо — сильными, горячими пальцами, — сжимает подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза. И я вижу там борьбу, такую отчаянную, такую яростную, что мне становится страшно.

Он обнажает клыки — длинные, все-таки мне не кажется — его зубы стали длиннее обычных. Он тянется прильнуть к моей шее.

Я уже чувствую его дыхание.

Горячо…

И вдруг… Будто он сам же себе перечит — с трудом, с хрипом убирает ладонь, отпуская меня. Отстраняется и…

… наотмашь, бьет меня по щеке.

…

— Чтобы ни звука, — приказывает.

Остатками рваной ткани, в которую превратилась его жилетка, он обвязывает мне голову, затыкая рот — туго, плотно, так, что язык упирается в ткань, а губы не могут сомкнуться.

Оставляет только нос — чтобы я могла дышать.

Встает, подходит к выходу, хватается за страшный камень, который загораживает дверь. Отодвигает его и выходит.

В подвале воцаряется тишина.

…

Мерцающий огонь в первобытной лампе бросает тени на стену. Я пытаюсь совладать со своим сердцем, хоть как-то успокоиться. И слышу чужой голос, незнакомый, грубый:

— Ты тут ее прячешь? Ральф, давай по-хорошему. Я же не выбираю для тебя ужин. Вот и ты…

Удар — звук глухого удара кулаком или чем-то крепким по телу, по живому. И дальше, как будто, падение…

Боже… Что там происходит…

Шорох, бессвязные нечленораздельные звуки и ярко, отчетливо, голос Ральфа — так громко, будто он говорит мне в уши:

— Ну что, Йоко. Ты успокоился?

Йоко???

Ленедею. Я это уже слышала. Сразу вспоминаю голос подруги. Она, смеясь, обращалась к кому-то и называла это имя. Спрашивала, доволен ли он.

Что за черт…

В ответ шипение, сплевывание. И снова голос Ральфа:

— Ты запал на нее или сожрать хочешь?

Силюсь не закричать.

Пытаюсь переварить услышанное. Пытаюсь воспринимать это без визга.

— Раз так, то… — голос Ральфа становится совсем низким, хриплым, рычаще-грубым, — хочешь, я при тебе ее трахну. Хочешь? Я буду трахать, а ты — харкать кровью и смотреть.

Захожусь дрожью от его слов. Слышу, как звенит засов, как открывается дверь.

Они идут сюда…

От провала отшатывается камень.

Щурюсь. В подвал вливается тусклый свет и я вижу Ральфа. Он прожигает меня своим взглядом.

И рядом — окровавленный мужчина, падающий с ног. Он спотыкается, хватается за стену, оставляя на камне кровавый отпечаток пальцев.

Я вижу его лицо — разбитое, в кровоподтеках, с рассеченной бровью и разорванной губой. Но глаза… глаза у него такие же, как у Ральфа — желтые, звериные, горящие.

Он протягивает ко мне руку — дрожащую, в крови, — и, сплевывая кровью на пол, усмехается. Криво, болезненно — так, что у меня стынет кровь:

— Ах вот ты какая, оказывается.

Смотрит на меня — рассматривает медленно, нагло. Даже в таком состоянии его взгляд искрит неприличным.

Будто он не истекает кровью на каменном полу.

А я лежу со спущенными шортами, с кляпом во рту. Только смотрю в ответ, глаза в глаза — как, наверное, и делают жертвы.

Он продолжает, давясь кровью. Его голос — скользкий, масляный, даже сквозь хрипоту — заставляет меня сжиматься:

— Инга говорила — ты скромница. А ты уже вся готовенькая…

Одним ударом Ральф впечатывает его в стену. Тот рвано дышит, хрипло.

Теперь Ральф подходит ко мне.

Инстинктивно сжимаюсь. Как огнем чувствую — он на меня смотрит — на то, что обнажили спущенные шорты, на мою открытую грудь.

На всю меня.

На голую, на связанную.

На беспомощную.

Леденею от того, как он медленно опускается на корточки около меня, рядом.

— Не смотри, — говорит тихое.

Садится, касается меня пальцем и кладет увесистую ладонь мне на глаза.

Г