РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ в прозе

То же самое лицо. Точь-в-точь. Марли в своей косичке, в привычном жилете, трико и сапогах; кисточки на сапогах топорщатся, как и косичка, и фалды сюртука, и волосы на голове. Цепь, которую он волочил, была обмотана вокруг его талии. Длинная, обвивала его, словно хвост; и сделана она была — Скрудж разглядел — из денежных ящиков, ключей, висячих замков, гроссбухов, векселей и тяжёлых кошельков из кованого железа. Тело его было прозрачным; так что Скрудж, глядя на него и видя насквозь жилет, мог разглядеть две пуговицы на сюртуке сзади.

Скруджу часто говорили, что у Марли нет кишок, но до сих пор он не верил.

Впрочем, не поверил и теперь. Хотя он смотрел сквозь призрака и видел его стоящим перед собой; хотя чувствовал леденящее влияние его мёртвенно-холодных глаз и различал даже ткань повязки, обмотанной вокруг головы и подбородка (чего раньше не замечал), — он всё ещё не верил и боролся со своими чувствами.

— Ну и что? — сказал Скрудж, едкий и холодный как всегда. — Чего тебе от меня надо?

— Многого! — Голос Марли, без сомнения.

— Кто ты?

— Спроси, кем я был.

— Кем же ты был? — спросил Скрудж, повышая голос. — Вы придирчивы, для тени. — Он хотел сказать «до тени» (particular to a shade — до мелочей), но передумал и заменил на «для тени».

— При жизни я был твоим партнёром, Джейкоб Марли.

— А ты... ты можешь сесть? — спросил Скрудж, с сомнением глядя на него.

— Могу.

— Так садись.

Скрудж спросил потому, что не знал, сможет ли такое прозрачное привидение сесть на стул; и чувствовал, что если нет, то возникнет необходимость в неловких объяснениях. Но призрак сел напротив камина — совершенно как обычно.

— Ты не веришь в меня, — заметил Призрак.

— Не верю, — сказал Скрудж.

— Какое доказательство моей реальности, кроме твоих собственных чувств, ты хотел бы получить?

— Не знаю, — сказал Скрудж.

— Почему же ты сомневаешься в своих чувствах?

— Потому что, — ответил Скрудж, — их легко обмануть. Лёгкое несварение желудка — и они уже врут. Ты можешь быть непереваренным куском говядины, пятном горчицы, крошкой сыра, ошмётком сырой картошки. В тебе больше подливы, чем могилы, кем бы ты ни был!

Скрудж не имел привычки острить, да и на душе у него не было ни малейшей игривости. Правда в том, что он пытался казаться умником, чтобы отвлечь себя и подавить страх, — потому что голос призрака леденил костный мозг.

Посидеть молча, уставившись в эти неподвижные стеклянные глаза, — Скрудж чувствовал, что это сыграет с ним дьявольскую шутку. К тому же в призраке было что-то ужасное: его окружала собственная адская атмосфера. Скрудж сам её не ощущал, но это было очевидно; ибо, хотя Призрак сидел совершенно неподвижно, его волосы, фалды и кисточки всё ещё колебались, словно от жара печи.

— Ты видишь эту зубочистку? — быстро вернулся к атаке Скрудж (по только что упомянутой причине, желая хоть на секунду отвлечь от себя каменный взгляд видения).

— Вижу, — ответил Призрак.

— Ты не смотришь на неё, — сказал Скрудж.

— А я её вижу, — сказал Призрак.

— Что ж! — ответил Скрудж. — Стоит мне её проглотить — и до конца дней меня будут преследовать легионы гоблинов, которых я сам же и породил. Вздор, говорю тебе! Вздор!

При этих словах дух издал ужасающий вопль и так страшно и жутко затряс своей цепью, что Скрудж вцепился в кресло, чтобы не упасть в обморок. Но каков же был его ужас, когда призрак снял повязку с головы — словно ему стало слишком жарко носить её в помещении, — и его нижняя челюсть отвисла аж до самой груди!

Скрудж упал на колени и закрыл лицо руками.

— Пощади! — сказал он. — Ужасное привидение, зачем ты меня мучаешь?

— Человек земной души! — ответил Призрак. — Веришь ты в меня или нет?

— Верю, — сказал Скрудж. — Приходится. Но зачем духи ходят по земле и зачем они приходят ко мне?

— Каждому человеку суждено, — ответил Призрак, — чтобы дух его ходил среди других людей и странствовал далеко и широко; и если этот дух не выходит на люди при жизни, он осуждён делать это после смерти. Ему суждено скитаться по свету — о, горе мне! — и видеть то, в чём он не может участвовать, но мог бы участвовать на земле и обратить в счастье!

Призрак снова издал вопль, затряс цепью и заломил свои бесплотные руки.

— Ты закован в цепи, — сказал Скрудж дрожа. — Скажи, почему?

— Я ношу цепь, которую сам сковал при жизни, — ответил Призрак. — Я сделал её звено за звеном, ярд за ярдом; я сам надел её по своей воле и по своей воле носил. Тебе незнаком её узор?

Скрудж задрожал ещё сильнее.

— Или ты хочешь узнать, — продолжал Призрак, — вес и длину той крепкой цепи, которую носишь ты сам? Семь лет назад, в этот самый сочельник, она была такой же тяжёлой и длинной, как эта. С тех пор ты усердно над ней трудился. Тяжёлая у тебя цепь!

Скрудж оглядел пол вокруг себя, ожидая увидеть себя окружённым пятьюдесятью-шестьюдесятью саженями железного каната — но ничего не увидел.

— Джейкоб, — сказал он умоляюще. — Старый Джейкоб Марли, расскажи ещё. Скажи что-нибудь утешительное, Джейкоб!

— Мне нечем тебя утешить, — ответил Призрак. — Утешение приходит из иных краёв, Эбенезер Скрудж, и передаётся иными посланцами, иным людям. И я не могу сказать тебе даже того, что хотел бы. Мне позволено лишь немногое. Я не могу покоиться, не могу останавливаться, не могу нигде задержаться. При жизни мой дух никогда не выходил за пределы нашей конторы — запомни! — при жизни мой дух никогда не бродил дальше этих узких границ нашей меняльной норы; а впереди у меня утомительные путешествия!

У Скруджа была привычка, когда он задумывался, засовывать руки в карманы штанов. Размышляя над словами Призрака, он сделал так и сейчас, но не поднимая глаз и не вставая с колен.

— Должно быть, ты очень медленно это делал, Джейкоб, — заметил Скрудж деловым тоном, хотя и смиренно и почтительно.

— Медленно! — повторил Призрак.

— Семь лет как умер, — задумчиво сказал Скрудж. — И всё время в пути!

— Всё время, — сказал Призрак. — Ни отдыха, ни покоя. Беспрестанная мука раскаяния.

— Ты быстро передвигаешься? — спросил Скрудж.

— На крыльях ветра, — ответил Призрак.

— За семь лет ты мог бы покрыть огромное расстояние, — заметил Скрудж.

Услышав это, Призрак издал ещё один вопль и так жутко загрохотал цепью в мёртвой тишине ночи, что приходской надзиратель имел бы полное право описать его как общественное бедствие.

— О, пленник, связанный, закованный в двойные кандалы! — воскликнул призрак. — Не знать, что пройдут века непрестанного труда бессмертных созданий ради этой земли, прежде чем всё добро, на которое она способна, будет развито! Не знать, что любой христианский дух, добросовестно трудящийся в своей маленькой сфере (какой бы она ни была), найдёт свою земную жизнь слишком короткой для его огромных возможностей быть полезным! Не знать, что никакие угрызения совести не могут искупить упущенную жизненную возможность! А ведь таким был я! О, таким был я!

— Но ты всегда был хорошим дельцом, Джейкоб, — пробормотал Скрудж, который теперь начал примерять это на себя.

— Дело! — воскликнул Призрак, снова заламывая руки. — Человечество было моим делом. Общее благо было моим делом; благотворительность, милосердие, терпимость и доброжелательность — всё это было моим делом. Сделки моей торговли были лишь каплей воды в обширном океане моего настоящего дела!

Он вытянул руку с цепью, показывая её — словно она была причиной всей его бесплодной скорби, — и снова тяжело бросил её на пол.

— В это время года, — сказал призрак, — я страдаю больше всего. Зачем я ходил среди толп себе подобных, потупив взгляд, и никогда не поднимал его к той благословенной Звезде, которая привела Волхвов к убогому жилищу! Разве не было бедных домов, куда её свет мог бы привести меня!

Скруджу стало очень не по себе слышать, как призрак продолжает в таком духе, и он начал сильно трястись.

— Выслушай меня! — воскликнул Призрак. — Моё время почти истекло.

— Я слушаю, — сказал Скрудж. — Но не будь со мной слишком строг! Не разводи риторику, Джейкоб! Умоляю!

— Почему я предстаю перед тобой в том облике, который ты можешь видеть, — я не могу сказать. Я сидел рядом с тобой невидимый много-много дней.

Мысль была неприятная. Скрудж вздрогнул и вытер пот со лба.

— Это не самая лёгкая часть моего наказания, — продолжал Призрак. — Я здесь сегодня ночью, чтобы предупредить тебя: у тебя ещё есть шанс и надежда избежать моей участи. Шанс и надежда, которые я для тебя добываю, Эбенезер.

— Ты всегда был мне хорошим другом, — сказал Скрудж. — Спасибо!

— Тебя посетят, — продолжал Призрак, — Три Духа.

Лицо Скруджа вытянулось чуть ли не до такой же длины, как лицо Призрака.

— Это тот самый шанс и надежда, о которых ты говорил, Джейкоб? — спросил он дрожащим голосом.

— Он самый.

— Я... я думаю, я лучше не надо, — сказал Скрудж.

— Без их посещений, — сказал Призрак, — ты не сможешь надеяться избежать пути, по которому иду я. Жди первого завтра, когда часы пробьют час.

— Нельзя ли мне принять их всех сразу и покончить с этим, Джейкоб? — подсказал Скрудж.

— Жди второго в следующую ночь в тот же час. Третьего — в ночь после того, когда последний удар двенадцати перестанет вибрировать. Меня ты больше не увидишь; и ради себя самого помни о том, что между нами произошло!

С этими словами призрак взял со стола свою повязку и снова обмотал вокруг головы. Скрудж понял это по отчётливому звуку, с которым зубы привидения стукнулись, когда челюсти свело повязкой. Он рискнул снова поднять глаза и увидел, что его сверхъестественный посетитель стоит перед ним в вертикальной позе, с цепью, намотанной на руку.

Привидение попятилось от него; и с каждым его шагом окно приоткрывалось всё больше, так что, когда призрак достиг его, оно распахнулось настежь.

Он поманил Скруджа приблизиться, и Скрудж приблизился. Когда между ними осталось два шага, Призрак Марли поднял руку, предупреждая, чтобы он не подходил ближе. Скрудж остановился.

Не столько из послушания, сколько от удивления и страха: ибо при поднятой руке он услышал в воздухе смутный шум — невнятные звуки жалоб и сожалений; рыдания невыразимо скорбные и самообвинительные. Призрак, послушав мгновение, присоединился к этой печальной песне и выплыл в промозглую, тёмную ночь.

Скрудж подошёл к окну — любопытство его пересилило всё. Он выглянул наружу.

Воздух был полон призраков, которые беспокойно и торопливо блуждали туда-сюда, стеная на ходу. Каждый из них носил цепи, как Призрак Марли; некоторые (возможно, это были провинившиеся правительства) были соединены вместе; ни один не был свободен. Многих Скрудж знал лично при жизни. С одним старым призраком в белом жилете он был даже довольно близко знаком — к лодыжке того был прикован чудовищный железный сейф; призрак жалобно плакал оттого, что не может помочь несчастной женщине с младенцем, которую видел внизу, на крыльце. Мучение их всех было в том, что они стремились вмешаться в людские дела — ко благу, — но навсегда утратили эту возможность.