На мой век хватит

Юрий Танчев

На мой век хватит

Глава 1. Женщина в годах

Одинокая женщина около пятидесяти лет, стареющая, с проявившимися морщинами на лице, сидела у отеля «Цезарь» на благодатном побережье Турции с коктейлем в руке и откровенно скучала. Неожиданно к ней подошёл молодой человек с модной стрижкой и в отлично сидящих на нём шортах. В левой ушной раковине у него было продето украшение, похожее на золотое кольцо.

Вначале она подумала, что это, наверное, официант, который хочет забрать пустой бокал, или, что ещё хуже, назойливый местный зазывала, предлагающий экскурсию на яхте. Лара (так звали женщину) подняла тяжёлые веки и уже приготовила на лице ледяную маску отчуждения, чтобы отшить непрошеного собеседника.

Но молодой человек не взял бокал и не протянул рекламную листовку. Он просто остановился напротив, слегка наклонив голову набок, словно разглядывая картину в галерее, и улыбнулся. Улыбка у него оказалась неловкой, почти мальчишеской, что никак не вязалось с его брутальной внешностью и модной, слегка небрежной стрижкой.

— Простите, ради бога, — сказал он, и голос его оказался низким, с приятной хрипотцой. — Я понимаю, что это звучит ужасно банально, и вы, наверное, сейчас подумаете, что я какой-нибудь местный Дон Жуан, но... Я просто не мог пройти мимо.

Лара фыркнула и отвернулась к морю. Волны сегодня были ленивыми, маслянистыми; они едва касались золотистого песка, словно не хотели тревожить его покой.

— Очень оригинально, — сухо бросила она, не глядя на него. — Вы, наверное, всех женщин так озадачиваете? Подходите, говорите, что не могли пройти мимо, а потом предлагаете купить ковёр или тур в Памуккале?

Молодой человек рассмеялся — легко и искренне, так что она невольно покосилась на него. Он не выглядел обиженным. Напротив, его глаза цвета тёмного шоколада загорелись весельем.

— Боже упаси, — ответил он, присаживаясь на соседний шезлонг без приглашения, что было верхом наглости, но в его исполнении почему-то выглядело естественно. — Я не торгую коврами, увольте. Я просто... смотрю на вас уже полчаса. Вы сидите здесь, такая прямая, словно проглотили аршин, держите этот несчастный коктейль, как шпагу, и смотрите на море с такой тоской, что у меня сердце сжалось. Простите, я врач по образованию, у меня профессиональное — не могу видеть чужую печаль, сразу хочется помочь.

Лара наконец повернулась к нему всем корпусом. Надо же, какая наглость! Но в его словах было что-то, отчего в груди непривычно кольнуло. Он назвал её прямой — а ведь в молодости её так и называли, «гордая Лара». И он заметил её тоску. Она привыкла думать, что морщины на лице уже научились скрывать всё, что творится в душе, но этот юнец с модной стрижкой и золотым колечком в ухе увидел больше, чем все её подруги за последние пять лет.

— Врач? — переспросила она с иронией. — И чем же вы лечите, доктор? Предупреждаю: у меня букет хронических заболеваний, и всех их объединяет один диагноз — возраст.

— Возраст — это цифры в паспорте, от которых зависит цена билета на самолёт, но не качество полёта, — парировал он. — Меня, кстати, Артур зовут. А вас, если я не ошибся, я услышал, когда вы заказывали «Маргариту» на ресепшене? Лара? Красивое имя. Древнее, благородное. Итальянцы, кажется, называли так своих возлюбленных, когда хотели сказать, что те — как лавр, вечно зеленеющие.

— Я уже давно не зеленею, — усмехнулась она, но в голосе прорезались старые, почти забытые нотки кокетства. — Скорее, засыхаю на корню.

Он не стал спорить. Он просто смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной на всём этом переполненном курортном побережье. Его взгляд скользил по её лицу, и она, к своему ужасу, почувствовала, как щёки начинают заливаться румянцем. «Проклятый жар», — подумала она, но нет: это было настоящее, живое, горячее тепло, которого она не испытывала уже лет десять, а то и все пятнадцать.

За эти годы Лара привыкла к одиночеству как к чему-то неизбежному — как к хронической боли в пояснице: она есть, но надо жить дальше. Муж ушёл к молодой коллеге, когда Ларе было сорок. Сыновья разлетелись по разным городам, названивали по праздникам короткими, дежурными фразами. Работа (она была простым бухгалтером в небольшой фирме) превратилась в рутину, где её ценили за точность, но не за женственность. Она перестала краситься по выходным — идти было некуда; перестала покупать красивое бельё — его никто не увидит; убедила себя, что секс — пережиток молодости, а после пятидесяти главное, чтобы ничего не болело. Она сама похоронила себя заживо в панцире собственной ненужности. И этот панцирь трещал сейчас по швам от простого присутствия незнакомца, который сидел рядом и дышал терпким ароматом дорогого парфюма.

— Ладно, Артур-врач, — сказала она, стараясь придать голосу твёрдость, которая уже начала предательски дрожать. — Допустим, вы не торговец коврами. Что вам от меня нужно? У меня нет денег, чтобы купить вам ужин, и нет желания слушать комплименты, которые вы, очевидно, раздаёте направо и налево.

Он по-хозяйски откинулся на спинку шезлонга, закинул ногу на ногу. Лара невольно отметила, что мышцы его загорелых ног перекатываются под кожей с той спокойной силой, которая бывает только у людей, дружащих со спортом.

— А вот тут вы ошибаетесь, Лара, — ответил он, и в его голосе вдруг исчезла игривость, появилась какая-то мужская, взрослая серьёзность. — Я вообще не раздаю комплиментов. Я слишком много работаю, чтобы тратить время на пустые слова. И поверьте: я видел в своей жизни много красивых женщин — моделей, актрис... У меня была даже помолвка с одной итальянкой. Но я не подошёл ни к одной из них на пляже, потому что они светились самоуверенностью. Они знали себе цену. А вы... вы не знаете. Вы думаете, что вы старая и никому не нужная рухлядь. Думаете, что жизнь кончилась, остались только счета за коммуналку и походы к врачу. Но я, чёрт возьми, вижу вашу силу!

Она вздрогнула, когда он повысил голос, но в этом не было агрессии — только страсть убеждения.

— Вы сидите с прямой спиной, — продолжал он, жестикулируя, — как солдат перед расстрелом. Вы боитесь, что весь мир заметит ваши морщины, но вы не замечаете, как ваши глаза загораются, когда вы смотрите на чаек. Я видел это! Вы улыбнулись, когда одна из них украла у зеваки бутерброд. Вы на мгновение забыли, что вы «в годах», и стали просто живой, забавной женщиной. И в этот момент я понял, что не смогу уйти в свой отель и завтра улететь домой, не сказав вам главного.

— И чего же главного? — прошептала Лара, чувствуя, как пересохло в горле. Она боялась следующего слова, боялась, что он скажет очередную банальную пошлость, которая разрушит это странное, чужеродное, но такое щекочущее нервы волшебство.

— Что вы прекрасны, — просто сказал он. — Я не говорю это в том смысле, что у вас роскошная фигура или идеальный маникюр (хотя маникюр у вас, кстати, отличный, я заметил). Вы прекрасны тем, что, несмотря на все ваши «но», вы ещё здесь. Вы выбрали Турцию, а не дачный участок. Вы пьёте «Маргариту», а не лечебную минералку. В вас ещё теплится жизнь, Лара. И я хочу, чтобы сегодня вечером вы позволили себе просто побыть женщиной.

Она молчала. Внутри неё творилась буря. Где-то в районе солнечного сплетения разрастался горячий шар, который поднимался к горлу, мешая дышать. Она ненавидела его за эту дерзость и боготворила за смелость. «Пятьдесят лет, — думала она. — Пятьдесят лет, а я чувствую себя школьницей, которую старшеклассник позвал за угол». Но вместе со страхом в ней поднималась волна гнева — на себя, на свою глупость, на то, что она поверила в сказку. Она ведь столько лет вбивала себе в голову, что чудес не бывает, что мужчины интересуются только молодыми и красивыми, а те, кто обращает внимание на женщин её возраста, либо ищут денежную дуру-кормилицу, либо просто развлекаются от скуки.

И тут Артур, словно прочитав её мысли, наклонился ближе. Она почувствовала его дыхание — пахло мятой и солнцем — и на секунду зажмурилась.

— Не надо анализировать, — сказал он тихо, почти интимно. — Включи свою интуицию. Скажи мне честно: я делаю тебе больно? Я пугаю тебя? Или... или где-то глубоко-глубоко тебе просто приятно, что кто-то — молодой, здоровый и, не буду скромничать, неплохо выглядящий — хочет провести с тобой вечер?

Лара открыла глаза. Её колотило. Она не могла совладать с голосом. Она всегда считала себя реалисткой, прагматиком, но сейчас реальность плыла. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета персикового варенья, и в этом свете золотое кольцо в его ухе вспыхивало искрой. Она посмотрела на свои руки — с выступающими венами, с чуть заметной пигментацией, — которые так старательно прятала под браслетами. И вдруг поняла, что через минуту этот парень просто встанет и уйдёт, если она скажет «нет». Он пойдёт ужинать к какой-нибудь двадцатипятилетней красотке, а она останется сидеть здесь, в этом шезлонге, и доживать свой век в одиночестве.

Страх был сильнее гордости. Страх упустить этот шанс — последний, быть может, шанс почувствовать себя живой.

— Приятно... — выдавила она наконец, и голос её сел. — Чёрт возьми, это даже слишком приятно. Я не знаю, что со мной. Обычно я посылаю всех далеко и надолго. Но вы... ты... — она сбилась, переходя на «ты» от волнения, — ты сидишь и говоришь такие вещи, от которых у меня сердце выскакивает. Мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Тогда не будем рисковать здоровьем, — улыбнулся Артур, и его лицо стало таким счастливым, будто он только что выиграл в лотерею. — Я приглашаю тебя на ужин. Но не в ресторан отеля, где пахнет дешёвым маслом и орут дети. Я снял катер. У меня есть знакомый капитан, он отвезёт нас в маленькую бухту в двадцати минутах отсюда. Там частный пляж, принадлежащий старому турецкому рыбаку. Он готовит такие креветки, что пальчики оближешь. Мы будем сидеть на берегу, смотреть на звёзды и слушать только волны. Я хочу, чтобы мы были только вдвоём. Никто не будет смотреть на наши возрастные паспорта, Лара. Там будем только ты, я, море и вечность.

Она хотела сказать, что это безумно, что она стара для таких авантюр, что у неё нет с собой подходящего платья, что она боится темноты. Но вместо этого услышала свой собственный голос:

— А что мне надеть? У меня только купальник и вот это сарафан.

— Надень то, в чём тебе будет удобно быть счастливой, — ответил он, вставая и подавая ей руку. Рука его была горячей и сильной, и когда она вложила в неё свою ладонь, по телу пробежал электрический разряд.

Она встала. Ноги ватные, голова кружится. Но в груди — небывалая, захватывающая лёгкость, будто кто-то снял с её плеч многопудовую гирю, которую она тащила последние двадцать лет. Она смотрела, как он ведёт её вдоль набережной, как уверенно перешагивает через камни, как его профиль вырисовывается на фоне заката, и думала только об одном: «Неужели это происходит со мной? Неужели можно просто взять и поверить, что ты кому-то нужна?»

Где-то вдалеке завыл муэдзин, призывающий к вечерней молитве. Звук был протяжным и грустным, но Ларе сейчас казалось, что это поёт сама земля, радуясь за неё. Они подошли к небольшому причалу, где покачивалась белая яхта с синим тентом. На борту стоял пожилой турок с седой бородой, одобрительно кивнувший Ларе, будто говорящий: «Молодец, старушка, не робей».

Артур помог ей забраться на борт. Лара на мгновение зажмурилась от запаха солярки, йода и свободы. Когда она открыла глаза, они уже отчаливали. Берег с отелем «Цезарь», где она прозябала ещё полчаса назад в полном одиночестве, медленно таял в вечерней дымке.

Она стояла на носу; ветер трепал волосы, которые она сегодня не уложила в привычный пучок, а оставила распущенными. С удивлением она ловила на себе взгляд Артура. Он смотрел на неё не как на «милую тётушку», а как на желанную женщину. В его глазах горел тот первобытный огонь, что заставляет мужчин совершать подвиги и глупости. Лара чувствовала, как этот огонь перекидывается на неё, выжигая всю горечь прошлых лет.

По щеке скатилась слеза, но это была не слеза боли — слеза освобождения. Она смахнула её, надеясь, что Артур не заметит. Но он подошёл ближе, обнял её за плечи (ей показалось, что она уменьшилась в его объятиях) и прошептал:

— Я же говорил, что ты — живая. И у тебя ещё всё впереди. Не бойся, я с тобой…

И в этот момент, когда небо уже почернело, усеявшись первыми, ещё робкими звёздами, а море слилось с горизонтом в единое чёрное бархатное полотно, Лара поняла, что, возможно, её жизнь только начинается. Что все эти годы она не жила, а ждала. Ждала, пока кто-то — не важно, кто, молодой или старый, — увидит в ней не функцию, не возраст, не историю болезни, а душу. Женскую, любящую, страстную душу, которая так долго была заперта в клетке собственного отчуждения.

Катер мягко коснулся песчаного дна бухты. Впереди горел маленький костёр, на котором что-то шипело на сковороде. Доносился аромат чеснока и лимона. Артур спрыгнул в воду первым и протянул ей руки.

— Прыгай, — сказал он. — Я поймаю. Не бойся, вода тёплая.

И Лара, скинув туфли, с криком, в котором смешались страх и восторг, шагнула в эту воду, в эту новую жизнь, крепко веря, что на её век точно хватит — хватит любви, счастья и этого бесконечного, манящего моря, которое, как оказалось, хранило для неё свой главный подарок.

Глава 2. Человек – не человек

Та ночь на турецком побережье стала для Лары точкой невозврата. Она шагнула в тёплую воду с криком, в котором утонули все её прежние страхи. Артур подхватил её — мокрую, счастливую, — и они стояли в воде, обнявшись, пока волны лизали их плечи. Потом сидели у костра до самого рассвета: ели креветки, запивали их терпким белым вином, говорили о пустяках и молчали о главном.