Венерианец

Венерианец

Пролог

Чёрный ворон кружил над куполом базы, когда я впервые увидел «Пригорск-26». Он был один, без стаи, и смотрел на меня сверху, как будто знал, что здесь случится нечто страшное и непоправимое. Вороны — мудрые птицы. В чём-то пророки.

Я тогда не придал этому значения. В Сибири воронов много. Подумаешь. Но этот был другим — слишком большим, слишком чёрным, слишком зацикленным на здании базы. Я отмахнулся от мысли, что это что-то значит. Просто причуда, а не дурной знак.

Напрасно.

Глава первая

Я не люблю зиму в Сибири.

Не потому, что холодно — к холоду привыкаешь. Не потому, что темно — к темноте тоже. А потому что от зимы веет ароматом смерти. Морозный воздух становится плотным, как бетон, и когда вдыхаешь его полной грудью, кажется, что вдыхаешь не воздух, а что-то осязаемое, тяжёлое, что опускается в лёгкие и остаётся там навсегда. Словно бы сама Сибирь затекает внутрь и превращается в часть тебя — холодную, молчаливую, суровую. Снег лежит ровно, без единого следа, как чистая простыня на ещё не остывшем теле. Деревья стоят в инее, будто застывшие в последнем движении — руки раскинуты, пальцы скрючены, словно они просят пощады у неба, которое уже пять месяцев не давало им солнца.

Секретная научная база «Пригорск-26» умело укрылась в тайге от посторонних глаз. Триста километров до ближайшего посёлка. Тысяча — до Красноярска. В декабре 2039 года мне присвоили звание капитана службы безопасности и отправили сюда. Я думал, что это ссылка. Потом понял — привилегия. И дело даже не в северных надбавках и более ранней пенсии.

Здесь жили и работали лучшие умы страны. Физики, биологи, инженеры. Те, кто колдовал над будущим, пока остальной мир деградировал и морально разлагался.

Официально — центр изучения экстремальных сред обитания. Неофициально — проект, о котором никто не знал за пределами этих стен. Мы изучали Венеру.

Моя задача — следить, чтобы ничего не вышло наружу и ничего лишнего к нам оттуда не вошло. В прямом и переносном смысле.

Глава вторая

В тот день я пил чай в кабинете майора Лютого – главы службы безопасности нашей базы.

— Ермошкин, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Ты знаешь, что на этой неделе будет контрольная комиссия из Иркутска?

— Слышал, — ответил я, отхлёбывая из кружки. Чай был горьким, с дымком. Вкус сглаживал листочек мяты. — В честь чего?

Лютый поднял глаза. Он был старым — под пятьдесят, но выглядел на все шестьдесят. Седина в висках, мешки под глазами, пальцы с въевшейся грязью — привычка копаться в древней технике, от которой он так и не избавился с тех пор, как был инженером. Разбирая и собирая разные антикварные вещи, он этим себя успокаивал. Лучшая валерианка — труд, — любил повторять Лютый, привычно развинчивая видеомагнитофон для VHS из лихих девяностых.

— Вернулся аппарат «Венера-17», — сказал он. — Привезли грунт. Образцы.

— И?

— И там что-то есть, — он пожал плечами. — Что-то, чего мы не ожидали. Уже пару дней учёные смотрят, исследуют, проводят тесты.

Я поставил кружку на стол.

— Вы говорите так, будто ждёте неприятностей.

— Я всегда жду неприятностей, Ермошкин. Это моя работа. — Он усмехнулся. — Твоя, кстати, тоже. Добром это не кончится.

Мы замолчали. За окном кабинета — узким, с двойным стеклом, заиндевевшим от холода — падал снег. За пределами базы его было так много, что наш уютный научный центр казался засыпанным по самую крышу.

— Я тебе не рассказывал, Слава, что потерял семью в убежище 706, — сказал Лютый. — В 2028 году. Защищённые катакомбы. Их заперли там после обмена ядерными ударами, чтобы спасти. Но в результате они умерли от неизвестной болезни. Все до единого. Я не хочу, чтобы такое повторилось, слышишь.

Я смотрел на него и впервые заметил, как дрожит его рука. Воспоминания взбудоражили его не на шутку.

— Кто отвечает за изучение грунта? — спросил я.

— Климова, — сказал Лютый. — Галина Павловна Климова. Начальник научного сектора. Женщина, которая знала о Венере больше, чем кто-либо на планете. Она руководила всей этой секретной программой. Стальная, жёсткая, безжалостная — так о ней говорили. Высокая, седая, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, как рентген.

— Что мне делать? — поинтересовался я у майора.

Лютый посмотрел на меня. Его глаза были усталыми, но в них теплился огонёк, который я видел у него только в самые опасные моменты.

— Усиль охрану. Вдвое. Проверь все системы жизнеобеспечения — вентиляцию, канализацию, водоснабжение, теплоснабжение. Если что-то пойдёт не так, я хочу знать об этом первым.

— Вы думаете, это опасно?

— Я думаю, — сказал он, — что мы слишком часто вторгаемся туда, где нас не ждали и приносим оттуда к себе домой то, что не до конца понимаем. Просто сделай, что я сказал.

— И ещё, — добавил он, когда я уже взялся за дверь. — Ты видел ворона у центрального входа? Он сидит там уже три дня. Не улетает. Странная птица.

Я не ответил. Подумал, чудит старик.

Глава третья

Наша база — это живой организм. У него был свой мозг — искусственный интеллект, который мы называли «Архитектор». Он управлял всем: отоплением, вентиляцией, электричеством, водоснабжением, системой очистки воздуха и стерилизации сточных вод.

Архитектор был создан двенадцать лет назад. Его голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, который читает сводку погоды. Он никогда не использовал интонации, не шутил, не жаловался. Он просто делал свою работу — и делал её лучше любого человека.

Он был идеальной машиной. С одной стороны, я уважал его, но не любил с ним общаться. Не потому, что у меня пунктик против роботов. Просто с ним я себя чувствовал голым. Он был в миллионы раз умнее нас. А когда контроль не у тебя, а у какой-то кремниевой штуковины, офицеру службы безопасности такое принять трудно.

Архитектор был слишком тихим. Он никогда не жаловался, не просил помощи, не отвлекал по пустякам. Он просто делал свою работу, невидимый, всеведущий, вездесущий. Но в этой тишине чувствовалось что-то неправильное, как в доме, где слишком громко тикают часы, которых нет. Я иногда ловил себя на мысли, что он смотрит на нас по-своему. Интересно, как он нас всех видит. Может, даже не людьми, а фигурками в его шахматной игре. И ему, полагаю, скучно наблюдать за нашими предсказуемыми ходами, которые просчитываются с цифровой лёгкостью.

Я вошёл в диспетчерскую сектора Гамма — огромный зал с рядами мониторов, пультов, лампочек. Дежурный, лейтенант Соболев, дремал за столом. Увидев меня, вскочил, поправил фуражку.

— Товарищ капитан!

— Вольно, — сказал я. — Что с системами?

— Всё в норме, — ответил Соболев, но в голосе его я уловил странную ноту. — То есть почти всё.

— Что значит «почти»?

— Архитектор фиксирует аномалии в системе отопления, — сказал лейтенант, — в юго-восточном крыле. Трубы. Температура воды там выше нормы на три градуса. И ещё… — он замялся. — Архитектор сообщил о нарушении целостности герметизации в секторе «Гамма».

— Когда?

— Час назад. Я хотел доложить, но…

— Но?

— Архитектор отправил сообщение, а потом стёр его. Я нашёл в логах, но он сам стёр запись. Такое впервые, товарищ капитан.

Я подошёл к экрану. Архитектор отображался на нём как схема купола — зелёные линии, белые точки, мерцающие индикаторы. Всё было спокойно.