Травма

Травма

Глава

ТРАВМА

Роман

## Книга первая

Пролог. Контейнер

В четыре часа тридцать семь минут утра пирс номер двадцать три принадлежал только чайкам, ветру и Якову Беллу.

Городские камеры с этим не соглашались. Согласно их журналам, на пирсе не было никого. Яков считал это справедливым обменом: он не интересовался городскими камерами, камеры не интересовались им. Так они сосуществовали уже много лет, не причиняя друг другу неудобств.

Он сидел на складном стуле у самой воды и держал удочку обеими руками. Настоящую — из углеволокна, с потемневшей пробковой рукоятью и катушкой, которую приходилось смазывать. Над заливом висел предрассветный туман. Далеко вверху, над серой полосой старых причалов, медленно перемещались освещённые платформы нового Нью-Йорка. Снизу они казались кораблями, решившими, что океан недостаточно высок для их достоинства.

Яков никогда там не бывал.

Однажды дочь подарила ему пропуск на верхний уровень. Он положил его в ящик с неоплаченными счетами и забыл, в какой именно. Не из упрямства. Просто человеку, прожившему семьдесят два года на земле, казалось подозрительным платить за право не касаться её ногами.

Поплавок дрогнул.

Яков выпрямился. Дрожь повторилась — короткая, тяжёлая, совсем не похожая на рыбу. Леска пошла в сторону, затем остановилась.

— Только не ботинок, — сказал он воде. — Я уже поймал левый в прошлую субботу.

На поверхности показался чёрный контейнер размером с медицинскую аптечку. Он не плыл по течению. Тонкий провод тянулся от его боковой петли прямо к крючку.

Кто-то хотел, чтобы контейнер нашли.

Яков оглянулся. Пирс оставался пустым. В будке охраны горела синяя лампа, но дежурный спал или делал вид. Над водой прошёл грузовой аэрокар; туман на секунду вдавило вниз, и лицо залива покрылось мелкой дрожью.

Контейнер оказался тяжелее, чем выглядел. Яков подтянул его багром, поставил на настил и не сразу открыл. В его возрасте осторожность уже не считалась трусостью. Это была привычка, благодаря которой он пережил два наводнения, один брак и реформу пенсионной системы.

На крышке не было замка. Внутри лежали прозрачный накопитель, бумажный конверт и маленькая фотография.

На фотографии стояла женщина лет сорока, коротко стриженная, с усталым лицом. Позади неё виднелась стеклянная стена лаборатории. Снимок был сделан на бумаге — дорогая бессмыслица в городе, где изображение можно было отправить прямо в зрительный нерв. На обороте чернилами написали имя:

Мара Восс.

Яков вскрыл конверт.

Письмо начиналось без обращения.

> Если этот контейнер нашли не те люди, он ничего не изменит. Если те — у нас ещё есть шанс.

>

> Накопитель нельзя подключать к городской сети. Найдите доктора Сэмюэля Эверетта. Если он откажется, назовите проект «Мнемозина» и спросите о роте Райнера.

>

> Вам будут говорить о миллионах спасённых. Возможно, это будет правдой. Но прежде чем согласиться на цену, узнайте имя человека, которого вам велели не считать.

Ни подписи, ни даты.

Яков прочитал письмо дважды. Потом посмотрел на накопитель. Красный индикатор мигал медленно, почти сонно.

С воды донёсся гул.

Три чёрных аэрокара шли без ходовых огней, низко над заливом. Они ещё не повернули к пирсу, но Яков прожил достаточно долго, чтобы не ждать формального представления.

Он сложил письмо, спрятал конверт за подкладку куртки и положил накопитель в жестяную коробку с наживкой. Контейнер толкнул ногой обратно к краю. Тот ударился о сваю и ушёл под воду.

Удочку Яков оставил на настиле.

Это было обидно. Катушка действительно была хорошая.

Через минуту он уже заводил старую лодку. Мотор кашлянул, выпустил клуб синего дыма и ожил. На панели загорелось предупреждение о запрете ручного управления в городской акватории.

Яков выключил панель.

— Пусть хотя бы потрудятся, — сказал он и повёл лодку в туман.

Первый аэрокар завис над пирсом через восемь минут.

Люди в серой форме нашли мокрый след от контейнера, брошенную удочку и стакан холодного кофе. Один из них поднял фотографию, которую Яков намеренно оставил между досками.

— Восс, — произнёс он.

Начальник группы посмотрел на воду.

— Носитель?

— Нет.

— Значит, она успела передать.

На его визоре появилась фотография другого человека: короткие седые волосы, шрам через бровь, металлическая левая рука.

— Райнер ещё ничего не знает? — спросил боец.

— Пока нет.

Начальник закрыл изображение.

За их спинами город медленно включал утро. На верхних платформах зажигались сады и окна, внизу грузчики открывали склады, а где-то в тумане старый мотор уносил письмо, из-за которого очень скоро множеству разумных людей придётся объяснять, почему они предпочли не знать чужих имён.

Глава 1. Клиника

В семь утра Клаус Райнер уже знал, что день будет плохим.

Предчувствия здесь ни при чём. Предчувствием обычно называют страх, которому человек не хочет предъявлять доказательства. У Клауса доказательства имелись.

Во-первых, механическая рука снова скрипела в локте.

Во-вторых, кофейный автомат выдал жидкость со вкусом нагретого пластика и назвал её «колумбийской тёмной обжаркой».

В-третьих, Сэмюэль Эверетт позвонил ему до восьми.

Сэм никогда не звонил до восьми. Даже в тот раз, когда в клинике загорелась проводка, он сначала вызвал пожарных, потом закончил завтрак и лишь затем сообщил, что утренняя встреча, вероятно, начнётся с небольшим опозданием.

Телефон вибрировал на кухонном столе. Клаус смотрел на имя друга и слушал, как в стене постукивает старая труба. Дом просыпался вместе с жильцами: кто-то принимал душ, кто-то ругался с ребёнком, этажом выше двигали мебель в семь утра — преступление, которое городская полиция почему-то отказывалась расследовать.

Он ответил.

— Ты умер?

Несколько секунд в трубке слышалось только дыхание.

— Пока нет.

— Тогда почему так рано?

— Потому что к девяти могу.

Клаус поставил чашку. Его отражение в оконном стекле сделало то же самое: высокий мужчина пятидесяти четырёх лет, короткая седина, шрам через правую бровь и рубашка, которую следовало выбросить года три назад. За отражением висел новый Нью-Йорк. Верхние кварталы медленно меняли положение на магнитных направляющих, подставляя стеклянные фасады утреннему свету. Богатые давно перестали покупать хороший вид. Они покупали возможность передвинуть дом туда, где вид становился хорошим.

Дом Клауса оставался на земле. Бетонная девятиэтажка пережила два наводнения и эпоху, когда здания начали стыдиться собственного веса.

— Где ты? — спросил он.

— В клинике.

— Один?

Пауза была едва заметной.

— Сейчас да.

— Что произошло?

— Я нашёл данные о твоей роте.

Клаус перевёл взгляд на фотографию возле двери. Двадцать восемь человек стояли перед транспортным вертолётом. Ковальски показывал два пальца за головой командира. Ли щурился от солнца. Хаддад держал кружку так, будто фотограф пришёл именно ради неё. Рядом с Клаусом стояла майор Ирина Кроу и смотрела не в объектив.

Пятнадцать лет назад двадцать семь человек с этой фотографии умерли за одну минуту.

— Я выезжаю, — сказал Клаус.

— Не подключай машину к городской сети.

— Я никогда не подключаю.

— Сегодня это не стариковская причуда.

— Она никогда не была стариковской.

— Конечно. Ты просто родился недовольным современностью.

Сэм попытался придать голосу обычную насмешливость, но в конце фразы дыхание сорвалось.

— Ты ранен?

Связь оборвалась.

Клаус надел пальто. Металлическая кисть послушно сжалась, локоть отозвался сухим скрежетом. Внутри протеза натягивались тросы и пружины — старая система, собранная военным инженером из трёх несовместимых моделей. Современные нейропротезы были легче и быстрее. Они знали давление крови владельца, его настроение, расписание обслуживания и, вероятно, мнение о правительстве. Рука Клауса знала только два состояния: работает и требует молотка.

Он задержался у фотографии.

— Не сегодня, — сказал он людям на снимке.

Они, как обычно, не возражали.

• • •

Его автомобиль был старше половины нынешних ветеранов. Низкий, тяжёлый, с рулём и двигателем, переделанным под синтетическое топливо. Машина не интересовалась уровнем стресса водителя и не предлагала дыхательные упражнения. В обмен она иногда не заводилась.

Сегодня завелась с первого раза.

Это насторожило Клауса сильнее всего.

На выезде городской терминал попытался подключиться к бортовой системе. На панели появилось сообщение:

ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ПРОТОКОЛУ.

Клаус отключил экран.

Через несколько минут он выехал на Нижнюю магистраль. Над дорогой бесшумно проходили аэрокары, а ещё выше двигались днища жилых платформ. Солнечный свет пробивался между ними узкими полосами, и старый город выглядел так, словно утро выдавали ему по карточкам.

На фасаде бывшего банка включилась реклама.

Женщина сидела напротив собственного цифрового двойника. Двойник плакал. Женщина улыбалась.

— Воспоминание не обязано оставаться тюрьмой, — сообщил мягкий голос. — «Гармония» отделяет травматическое событие от разрушительной эмоциональной реакции. Верните себе свободу.

На следующем кадре ветеран обнимал жену и ребёнка на берегу океана. Солнце было идеальным. Ребёнок — чистым. Ветеран — человеком, который никогда не просыпался с чужим именем во рту.

Клаус переключил радио.

Старая рок-композиция продержалась четыре секунды, прежде чем её прервали новости.

— Корпорация «Мир» расширяет бесплатную программу реабилитации. По словам председателя наблюдательного совета Адриана Лейна, доступ к нейрокоррекции получат ещё сорок тысяч ветеранов и членов их семей…

Клаус выключил радио.

Пятнадцать лет назад комиссия объяснила гибель его роты вражеским кодом в тактических имплантах. Расследование заняло одиннадцать месяцев. Итоговый доклад — триста восемьдесят страниц. Клаус прочитал его за сорок минут и понял только одно: когда организация не хочет отвечать на простой вопрос, она нанимает достаточно людей, чтобы ответ занял триста восемьдесят страниц.

Он выжил потому, что за два часа до операции отказался менять сбойный имплант. Комиссия назвала это счастливой случайностью.

Клаус называл долгом.

Долги хотя бы предполагают возможность расчёта. Это было удобнее, чем признать: некоторые вещи не оплачиваются ничем.

• • •

Клиника Эверетта находилась в бывшей прачечной между мастерской синтетических органов и магазином аналоговой электроники. Над входом висела выцветшая вывеска:

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ

ПОСЛЕДСТВИЯ НЕЙРОКОРРЕКЦИИ

Под ней кто-то краской добавил:

ОН НЕ ЛЕЗЕТ В ГОЛОВУ. ОН СЛУШАЕТ.

Клаус припарковался через дорогу.

У входа стоял чёрный автомобиль без номера. В городской сети он не отображался. Окна клиники были тёмными, хотя в это время Сэм обычно принимал бывшего сапёра, который не мог находиться в комнате, если не видел всех четырёх стен.

На остановке женщина держала за руку мальчика в школьной форме. Дворник курил у урны. Из булочной вышел мужчина с двумя бумажными пакетами. Обычная улица, обычные люди, которые не соглашались участвовать ни в чьей операции.

Клаус не вышел сразу.

Он открыл бардачок. Внутри лежал старый пистолет.

С оружием человек слишком рано решает, что ситуация уже стала войной.

Клаус закрыл бардачок и вышел без него.

Сначала подошёл к женщине на остановке.

— Автобус сегодня принимает пассажиров на следующем перекрёстке.

Она посмотрела на него с подозрением.

— С каких пор?

— С этой минуты.

— Вы из транспортной службы?

— Нет.

— Тогда почему я должна вас слушать?

Хороший вопрос. Клаус посмотрел на мальчика. Тот разглядывал металлическую руку, забыв моргать.

— Потому что в здании напротив могли повредить энергетический накопитель. Если я ошибся, вы потеряете пять минут. Если нет — стекло.

Женщина проследила за его взглядом и увидела чёрную машину.

— Пойдём, — сказала она сыну.

Клаус попросил дворника перекрыть тротуар. Тот спросил, кем Клаус себя считает. Клаус ответил, что человеком, который сейчас очень нуждается в помощи. Это подействовало лучше приказа.

Когда участок улицы опустел, он перешёл дорогу.

Камера над дверью повернулась вслед за ним.

— Я пришёл, — сказал Клаус.

Дверь открылась сама.

• • •

Внутри пахло озоном.

Импульсное оружие оставляло после себя именно такой запах: гроза, запертая в комнате вместе с плавленым пластиком.

Приёмную разгромили. Стулья лежали на боку, терминал регистрации вырвали из стены, по полу рассыпались прозрачные пластины диагностического блока. Колокольчик над входом молчал.

Сэм любил этот колокольчик. Говорил, что человек должен слышать момент, когда входит в место, где собирается говорить правду.

Клаус снял пальто и повесил на единственный целый крючок.

Это не было спокойствием. Это был отказ позволить чужой спешке решить, в каком состоянии он войдёт в следующую комнату.

— Сэм.

Из дальнего кабинета донёсся удар, затем слабое ругательство.

Клаус двинулся по коридору. В первом кабинете лежал мужчина в серой форме. Живой, без сознания. На виске — кровь, рядом бронзовая статуэтка Фрейда.

Клаус поднял её и поставил обратно на стол.

— Всё-таки пригодился.

— Клаус? — позвал Сэм из соседней комнаты.

— Да.

— Ты один?

— Пока.

— Заходи медленно. Я вооружён степлером и плохими решениями.

Сэм сидел на полу возле медицинского шкафа. Белая рубашка потемнела у правого бока. Оранжевые очки держались на одной дужке. В руке действительно был хирургический степлер.

Клаус опустился рядом.

— Нож?

— Керамический. Очень современный. Почти не оставляет ощущения заботы.

Клаус убрал его ладонь от раны. Лезвие прошло вдоль рёбер. Крови было много, но пульс оставался ровным.

— Повезло.

— Я хороший человек.

— Нападавший торопился.

— Твоя версия хуже действует на самооценку.

Клаус разорвал упаковку герметика.

— Сейчас будет больно.

— Ты предупреждаешь после того, как открыл тюбик. Это не предупреждение, а издевательство с документацией.

Герметик заполнил края раны. Сэм стиснул зубы и на несколько секунд перестал быть остроумным.

— Кто был?

— Трое. Этого я познакомил с основателем психоанализа. Двое ушли проверить машину.

— Вернутся?

— Через двадцать минут, по их словам.

— Сколько прошло?

— Восемнадцать.

Клаус посмотрел на разбитый терминал.

— Что искали?

Сэм снял очки, обнаружил, что протирать треснувшую линзу бессмысленно, и всё равно протёр.

— Архив пациентов. И то, что у меня в импланте.

— Что там?

— Сначала обещай не бить меня.

— Нет.

— Тогда хотя бы бей живой рукой. Металлическая плохо поддерживает терапевтический контакт.

Клаус ждал.

Сэм перестал улыбаться.

— Последние два года ко мне приходили люди после «Гармонии». Ветераны, жертвы аварий, родители погибших детей. Процедура убирала приступы, кошмары, иногда даже фантомную боль. Через несколько месяцев часть пациентов начинала реагировать на вещи, которых не помнила. Женщина плакала на детской площадке и не знала почему. Мужчина смеялся, рассказывая о смерти брата, а потом пытался покончить с собой, потому что смех казался ему доказательством, что внутри ничего не осталось.

— Ошибка коррекции.

— Так мне отвечала корпорация. Я сравнил нейрокарты. Они не стирали память, Клаус. Они отделяли реакцию, копировали её и оставляли владельцу аккуратно оформленную пустоту.

— Зачем копировали?

— Сначала для обучения терапевтических моделей. Потом выяснилось, что страх, решимость, боевые навыки и готовность подчиняться отлично продаются отдельно от человека.

Сэм открыл сейф за стеновой панелью и достал прозрачный накопитель. Красный индикатор мигал в том же ритме, что на контейнере Мары Восс.

— Три дня назад ко мне пришла инженер «Мира». Мара Восс. Она работала над первой версией системы.

— Где она?

— Вчера выпала из окна сорок второго этажа. Официально — самоубийство после нервного срыва. Неофициально — за час до смерти ей отключили чувство страха.

Он положил накопитель на стол.

Над поверхностью возник документ.

ПРОЕКТ «МНЕМОЗИНА». ПОЛЕВОЕ ИСПЫТАНИЕ 7-А.

КОМАНДИР ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ: КАПИТАН КЛАУС РАЙНЕР.

ОФИЦЕР НАБЛЮДЕНИЯ: МАЙОР ИРИНА КРОУ.

Внизу стояла её подпись.

Клаус узнал последний штрих — линия уходила вверх, будто Ирина никогда не соглашалась заканчивать букву там, где от неё ожидали.

— Подпись можно подделать, — сказал Сэм.

— Можно.

На следующей схеме двадцать восемь нейронных сигналов шли параллельно. Двадцать семь оборвались в пределах одной минуты. Один продолжался.

Его.

Возле имени Клауса стояла ручная отметка:

ИСКЛЮЧИТЬ ИЗ ПРОТОКОЛА.

Комната стала меньше. Не физически — просто всё, что не имело отношения к этим словам, перестало помещаться в ней вместе с Клаусом.

— Их не взломал противник, — сказал Сэм. — Импланты отключили через наш канал. Сняли нейронные паттерны в момент предельного стресса. Твоя рота стала основой «Гармонии».

Клаус смотрел на двадцать семь обрывов. В памяти возникли не лица, а мелочи: Ковальски стучит пальцами по корпусу машины; Ли спорит о супе; Хаддад держит винт во рту и ругается, не вынимая его. Мёртвые редко возвращались торжественно. Обычно приносили с собой глупую привычку, запах мокрой формы или недосказанную фразу.

— Ты знал?

— Тогда — нет.

— Ты был военным психологом проекта.

— Да.

— Ты подписывал допуски.

— Да.

— И ничего не заметил?

Сэм посмотрел прямо на него.

— Замечал. Каждый день что-нибудь замечал и каждый день находил объяснение, с которым можно было уснуть. Что командование проверило. Что инженеры знают лучше. Что я преувеличиваю. Я не убивал твоих людей, Клаус. Я сделал то, без чего такие вещи редко происходят: решил не задавать ещё один неудобный вопрос.

Клаус мог ударить его. Пятнадцать лет назад ударил бы.

Теперь злость жила иначе. Не как огонь, а как тяжёлый предмет внутри груди: его нельзя выплеснуть, можно только носить и следить, чтобы он не упал на кого-нибудь, кто оказался рядом.

— Полный архив где?

— В моём импланте. Накопитель — ключ и часть реестра.

— Умно.

— Два часа назад я тоже так думал.

В приёмной открылась дверь.

Три шага. Пауза. Ещё два.

Вернулись не те двое. Пришли четверо.

Сэм посмотрел на часы.

— Пунктуальные. Ненавижу профессионалов.

Клаус погасил голограмму и убрал накопитель во внутренний карман.

— Пожарная система работает?

— Если считать водой то, что живёт в её трубах.

— Выходы?

— Главный, лестница во двор и канализация, если ты наконец готов снизить требования к путешествиям.

С улицы донёсся усиленный голос:

— Капитан Райнер. Доктор Эверетт. Передайте носитель и выйдите через главный вход. Вам гарантируется медицинская помощь.

Клаус подошёл к жалюзи. На крыше напротив лежал стрелок. Внизу серые бойцы заняли позиции за городским автобусом, который только что остановился у перекрёстка вопреки предупреждению. В салоне стояли люди. У окна сидела девочка с книгой.

Они не использовали гражданских как щит. Для щита человека нужно хотя бы заметить. Эти просто сочли улицу допустимым фоном.

— Сколько? — спросил Сэм.

— Пятеро снаружи. Стрелок. Автобус между нами.

— Если пойдём через двор?

— Там ждут.

— Если останемся?

— Войдут.

Сэм поднял импульсный пистолет лежащего охранника.

— Я могу снять стрелка.

Клаус отвёл ствол вниз.

— Через автобус?

— Угол есть.

— За стеклом люди.

— А в моём импланте доказательство того, что они делают с миллионами.

— Доказательство не получит пулю. Человек — получит.

— Если они заберут архив, жертв будет больше.

Клаус посмотрел на друга. Сэм был бледен от потери крови и страха. Он не предлагал убить гражданских. Он пытался найти арифметику, в которой можно было не чувствовать себя виноватым заранее.

— Если выстрелишь, — сказал Клаус, — отвечать будешь не за миллионы, которых, возможно, спас. За конкретного человека, в которого попал. Отдельно. По имени.

Сэм опустил оружие.

— Ненавижу твои правила.

— Я тоже.

Клаус вошёл в подсобку и нашёл главный вентиль пожарной системы. Ржавчина съела половину резьбы. Металлическая рука обхватила колесо.

— Отойди.

Он повернул. Сначала ничего не произошло. Потом вентиль сорвался, по трубам с грохотом пошла вода, и из потолочных форсунок ударили плотные струи. За несколько секунд клинику наполнил туман.

Клаус разбил блок вентиляции. Аварийные турбины включились, вытолкнув пар через окна на улицу. Камеры ослепли. Стрелок потерял обзор.

— Теперь.

Они вышли через главный вход, поддерживая друг друга: Клаус — раненого Сэма, Сэм — человека, который делал вид, будто помощь ему не нужна.

Туман накрыл перекрёсток. Пассажиры автобуса кричали и пригибались. Клаус увидел женщину у двери, ребёнка в проходе, водителя, который пытался закрыть створки.

Первый импульс ударил в стену клиники.

Второй прошёл ниже.

Клаус толкнул Сэма за бетонную тумбу и крикнул водителю:

— Уводи автобус!

Машина не двинулась. Система управления получила внешний запрет.

Серый боец появился справа. Клаус ударил по оружию металлической ладонью, выбил ствол и уложил противника на капот. Второй вошёл в туман с ножом. Он двигался быстро, без лишних движений. Клаус пропустил лезвие вдоль протеза, поймал запястье и ударил плечом.

Слева раздался выстрел.

Клаус повернулся слишком поздно.

Импульс попал в мужчину, который выбежал из булочной, чтобы забрать упавшего ребёнка с дороги. Его отбросило к витрине. Бумажный пакет разорвался, горячий хлеб покатился по мокрому асфальту.

На мгновение бой исчез.

Остался человек у стены и кровь на его светлой рубашке.

Клаус сам попросил дворника перекрыть тротуар. Сам счёл улицу очищенной. Сам не проверил булочную.

Ошибка не была намеренной. Мужчине от этого не становилось легче.

— Клаус! — крикнул Сэм.

Стрелок на крыше снова поймал линию.

Клаус дёрнул аварийный рычаг грузовой платформы над улицей. Контейнер с коммунальной тканью резко остановился; крепление лопнуло, и широкий лист упал между крышей и автобусом. Выстрел ушёл в материал.