«Анатомия его власти»

«Анатомия его власти»

Глава 1. Анатомия ошибки

Аудитория номер триста четыре пахла старым деревом, мелом и едва уловимой озоновой свежестью от недавно выключенного проектора. За высокими окнами сентябрьский дождь смывал с московских улиц остатки бабьего лета, превращая асфальт в черное зеркало. Оля Владимировна сидела за первой партой, скрестив ноги так изящно, словно пыталась сдать по ним отдельный экзамен на отлично. На ней была идеально белая блузка, застегнутая под самое горло — дань уважения статусу преподавателя, а не попытка скрыть что-то лишнее. В ее восемнадцать лет она знала о человеческом теле всё. Ну, или почти всё.На столе перед ней лежал открытый конспект. Ровным каллиграфическим почерком там было выведено: «Тема: Физиологический триггер выброса окситоцина при тактильном контакте». Оля могла с закрытыми глазами нарисовать карту эрогенных зон, объяснить биохимию женского оргазма через призму работы гипоталамуса и перечислить семь видов мужской эрекции согласно классификации профессора Штерна. Но сейчас она смотрела на пустой стул напротив и чувствовала себя абсолютной дурой.Дверь аудитории открылась без стука. От сквозняка страницы конспекта затрепетали, как крылья испуганного мотылька. Владимир Владимирович вошел стремительно. Он был из тех мужчин, чей возраст невозможно определить точно: ему могло быть и тридцать пять, и все сорок пять. Дорогой темно-серый костюм сидел на нем безупречно, скрывая широкие плечи, но лишь подчеркивая узкие бедра. Его движения были плавными, хищными, экономными. Он молча прошел к своему столу, положил кожаную папку и только потом поднял глаза на студентку. Взгляд у него был тяжелый, цвета мокрого асфальта, лишенный всякого академического снисхождения.— Опаздываете на собственную пересдачу, Владимир Владимирович, — сказала Оля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она закинула ногу на ногу еще раз, чуть медленнее, чем требовала ситуация. Демонстрация уверенности. Базовый прием невербального доминирования. По учебнику.— Я задержался, Ольга, — он обошел стол и присел на его край, прямо рядом с проектором. Слишком близко для студента и преподавателя. — Деканат решил, что мне нужно подписать сто сорок ведомостей. А вы решили соблазнить меня анатомией?Оля вспыхнула, но постаралась сохранить лицо. — Это тема моей курсовой. «Психосоматические реакции партнера при инициации первого поцелуя». Там отличная база физиологии. Я описала работу лицевых мышц, приток крови к губам, химический состав слюныВладимир Владимирович медленно снял очки в тонкой металлической оправе. Положил их на папку. Звук соприкосновения дорогого пластика и кожи показался в тишине аудитории оглушительным.— Вы описали механику трактора, пытаясь объяснить поэзию полета бабочки, — произнес он тихо. — Первый поцелуй, Оля, это не работа лицевых мышц. Это момент абсолютной уязвимости. Когда два человека сокращают дистанцию до критической отметки в пятнадцать сантиметров, мозг перестает сканировать пространство на предмет опасности и начинает считывать феромоны. Если химия совпадает, миндалевидное тело отключает инстинкт самосохранения. Вы пишете об этом?— Я написала о работе миндалевидного тела — пробормотала она, опуская взгляд на свои колени. Ее стратегия рассыпалась. Весь прошлый семестр она строила между ними стену из терминов, латинских названий и сухой науки, надеясь, что эта броня сделает ее неуязвимой перед его вниманием. Но стена оказалась стеклянной.— Вы боитесь людей, — вдруг сказал Владимир Владимирович, наклоняясь вперед. Тяжелые капли дождя ударили по стеклу с новой силой. — Вы прячетесь за латынью, потому что психология любви требует эмпатии. А эмпатия требует впустить другого человека внутрь. Вы же пытаетесь препарировать чувства скальпелем. Так нельзя изучать страсть.— Тогда научите меня! — выпалила Оля и тут же прикусила язык. Это прозвучало слишком отчаянно. Владимир Владимирович усмехнулся краешком губ. Эта усмешка сделала его лицо опасным. Он встал со стола и сделал шаг к ней. Оля замерла. Между ними оставалось метра полтора пустого пространства, заваленного запахом озона и старого мела.—Хорошо, — сказал он. — Раз уж мы говорим об инициации. Практическая часть вашего экзамена. Покажите мне, как работает ваша теория.— Что? — выдохнула она.— Поцелуйте меня, — просто ответил он. — Примените ваши знания. Рассчитайте угол наклона головы, чтобы наши носы не столкнулись. Синхронизируйте дыхание. Активируйте нужные рецепторы. Докажите, что любовь — это просто удачно сложившаяся формула химических элементов.Сердце Оли пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Кровь зашумела в ушах, заглушая шум дождя. Все лекции по биохимии мгновенно вылетели из головы. Осталось только пульсирующее желание и липкий, парализующий страх. Она встала. Ноги казались ватными. Сделала шаг. Сокращение дистанции. Пятнадцать сантиметров. Десять. Она привстала на цыпочки, потянулась к нему. Владимир Владимирович не двигался, позволяя ей совершить ошибку. Позволяя ей самой сократить эту последнюю границу. Ее ладони легли на лацканы его пиджака. Шерсть была теплой, нагретой теплом его тела. Оля зажмурилась, наклонила голову вправо, вспомнив схему оптимального смыкания губ, и коснулась его рта своими. Это длилось секунду. Сухое, аккуратное касание. Идеальное с точки зрения биомеханики.Она открыла глаза, ожидая увидеть на его лице одобрение преподавателя. Но Владимир Владимирович смотрел на нее сверху вниз с ледяной яростью. Его рука жестко, почти больно сжала ее подбородок, фиксируя голову. — Формула верная, — прошипел он ей прямо в губы, не давая отстраниться. — Техника идеальная. Студентка Оля получает свой высший балл. Только вот одна проблема, моя маленькая исследовательница. У трахеи нет нервных окончаний, отвечающих за наслаждение. И когда ты целуешь того, кого хочешь до темноты в глазах, тебе должно быть плевать на положение подъязычной кости. Тебе должно быть страшно потерять равновесие.Его вторая рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, удерживая мертвой хваткой. Он резко дернул ее на себя, ломая всю ее ученическую геометрию. Их тела столкнулись. Твердая плоскость его груди впечаталась в ее грудь, выбивая воздух из легких. — А теперь давай попробуем снова, — прорычал Владимир Владимирович, прежде чем закрыть ее рот своим. В этот раз никакого скальпеля. Никакой анатомии. Только падение. Губы оказались жесткими, требовательными, горячими. Он пил ее дыхание, кусал нижнюю губу, заставляя Олю тихо всхлипнуть от смеси боли и острого, пронзительного удовольствия. Мир сузился до этого кабинета, запаха его парфюма и вкуса корицы на языке. Миндальное тело окончательно сдалось, отключив последние предохранители. Инстинкт самосохранения капитулировал. Где-то далеко, за окном, продолжал равнодушно лить московский дождь, но Оля Владимировна больше его не слышала. Первая глава ее взрослой жизни только что началась, и писать ее сухим научным языком было уже поздно.

Глава 2. Дисциплинарный протокол

Воздух в аудитории триста четыре загустел, превратившись в плотный кисель. Оля тяжело дышала, опираясь ладонями о край преподавательского стола из красного дерева. Дерево было холодным и твердым — разительный контраст с тем пожаром, который Владимир Владимирович только что развел на ее губах. Она медленно облизнула нижнюю губу. На языке остался привкус мела, дорогого табака и чего-то неуловимо пряного, принадлежавшего исключительно ему. Голова кружилась так сильно, словно он перекрыл ей доступ кислорода минут на десять, а не поцеловал. — Удовлетворительно, — его голос прозвучал над самым ухом. Оля вздрогнула и резко обернулась. Владимир Владимирович стоял вплотную. Он больше не держал ее за затылок, руки были сцеплены в замок за спиной, но от этого казался еще массивнее, нависая над ней темной, опасной скалой. Его дыхание было абсолютно ровным. Идеальный пульс хищника после удачного броска. — Это был высший балл? — хрипло спросила она, пытаясь вернуть себе академический тон. Ее собственная блузка внезапно стала тесной, воротник сдавливал шею. — Нет, — отрезал он. — Высший балл ставится за самостоятельное исследование. А ты сейчас просто реагировала на раздражитель. Рефлекторное сокращение мышц, выброс адреналина, расширение зрачков. Твоя курсовая работа осталась лежать на первой парте, Ольга. Ты же выпала из нее. Он сделал шаг назад, разрывая дистанцию. Пространство между ними снова наполнилось озоном и дождем, но теперь этот воздух казался ледяным. Оля почувствовала укол острого, почти детского разочарования. Ей хотелось продолжения, хотелось прижаться к нему снова, чтобы стереть эту проклятую профессиональную отстраненность. — Я я растерялась, — соврала она, поправляя съехавший набок белый воротничок. Пальцы предательски дрожали. — Вы нарушили методичку. В учебном плане нет пункта о внезапном физическом контакте без предварительного согласия сторон. Владимир Владимирович тихо рассмеялся. Смех был сухим, лишенным всякого веселья. — Методички пишут для тех, кто боится замочить ноги, входя в реку, — сказал он, обходя стол и садясь в свое кресло. Он достал из ящика чистый бланк ведомости и дорогую перьевую ручку. — Садись. Практическая часть окончена. Переходим к административной. Оля сглотнула вязкую слюну и вернулась за первую парту. Ноги все еще плохо слушались. Она села прямо, сложив руки перед собой, как примерная школьница, хотя внутри у нее бушевала буря. Он начал заполнять ведомость, не поднимая глаз. Скрип пера по плотной бумаге действовал на нервы сильнее любого крика. — Специальность «Анатомия любви и страсти», первый курс, — монотонно проговорил Владимир Владимирович. — Предмет: психология сексуального взаимодействия. Студентка демонстрирует блестящие знания топографии эрогенных зон. Карта точек A, B и U выучена идеально. Теория рефрактерных периодов освоена на пять. Вопрос один: почему при наличии такой идеальной карты ты заблудилась в собственном теле? Ручка замерла. Он поднял взгляд. Серые глаза смотрели изучающе, препарируя ее уверенность слой за слоем. — Я не заблудилась, — огрызнулась Оля, чувствуя, как краска заливает скулы. — Просто ваши методы обучения выходят за рамки этического кодекса колледжа. Если я подам жалобу — Подавай, — легко согласился он, продолжая писать. — Раздел «Психологическая ломка защитных механизмов». Оценка — отлично. Знаешь, что самое смешное? Девушка, которая написала лучшую работу в потоке о мужской эрекции, краснеет до корней волос от одного крепкого поцелуя. Почему, Оля? Вопрос ударил точно в цель. Потому что знать теорию и чувствовать реальность — это разные вселенные. Знать анатомию можно лежа на секционном столе с холодной сталью скальпеля в руке. Но любовь нельзя вскрыть. От прикосновения Владимира Владимировича ее собственное тело перестало быть объектом изучения и стало субъектом — живым, испуганным и жаждущим. — Мне восемнадцать, — глухо ответила она. — У меня мало практического опыта. — Дело не в опыте, — Владимир Владимирович отложил ручку. Ведомость была подписана жирным, размашистым росчерком. Зачет получен. Пути к отступлению отрезаны. — Дело в контроле. Ты привыкла управлять процессом. Ты хочешь изучать страсть через микроскоп, потому что тогда она безопасна. Она лежит на предметном стекле, и ты выше ее. Но настоящая близость требует потери контроля. Тебе нужно научиться отдавать власть, девочка. Иначе твой единственный оргазм в жизни будет симуляцией, рассчитанной по формуле. Он встал, подошел к окну и распахнул форточку. В аудиторию ворвался влажный осенний ветер, разметав листы конспекта на первой парте. Оля дернулась было их собрать, но он остановил ее жестом. — Оставь. Анатомия мертвой хватки нам сегодня больше не понадобится, — произнес он, глядя на мокрые крыши Москвы. — С сегодняшнего дня твоя программа меняется. — Что значит — меняется? — насторожилась Оля. — Завтра лекционный день? — спросил он, не оборачиваясь. — Да. Третья пара. Общая психология привязанности. — Пропустишь, — бросил Владимир Владимирович. — Будешь ждать меня в западном крыле. Библиотека редких изданий. Третий стеллаж, четвертый ряд. Принесешь свою курсовую. Мы будем работать индивидуально. — Индивидуально? — сердце Оли пропустило такт. — Над чем? Он наконец повернулся от окна. Дождь усилился, капли стекали по стеклу, искажая мир снаружи. — Над твоим главным пробелом в образовании. Психологией подчинения. Ты будешь учиться слушать не свой разум, а свои инстинкты. И если завтра на лекции по привязанности ты посмеешь поднять руку или открыть рот, чтобы ответить вместо кого-то другого, я поставлю тебе неуд по основному предмету. И поверь, пересдавать его придется уже декану. Ты меня поняла? Его голос звучал низко, вибрирующе. Это был приказ, завернутый в бархат угрозы. Формально он оставался преподавателем, ставящим условия отработки долга. Фактически — он только что снял с себя мантию педагога, оставшись просто мужчиной, который берет то, что хочет. Оля смотрела на его широкие плечи, на то, как безупречно сидит костюм, скрывая силу, и понимала, что попалась. По всем законам биологии жертва всегда чувствует момент, когда охотник перестает играть и смыкает челюсти. Страх боролся в ней с диким, первобытным любопытством. Кабинет, пахнущий властью и озоном, вдруг показался ей самой безопасной комнатой в колледже. — Поняла, Владимир Владимирович, — тихо отозвалась она. — Хорошо, — кивнул он и направился к двери. — И смени блузку завтра. Эта слишком белая. Напоминает мне прозекторскую. А мы переходим к полевой практике. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком английского замка. Оля осталась одна. Она подошла к раскрытому окну, подставляя лицо холодным каплям. Губы горели и опухли, напоминая о границах дозволенного, которые рухнули ровно пятнадцать минут назад. Ее первая глава учебника закончилась. Вторая обещала быть гораздо более практической и совершенно бесстыдной. Дмитрий, бедрам и упал на щиколотки. Холодный воздух библиотеки коснулся обнаженной кожи. Оля зажмурилась, ожидая удара или грубости, готовясь включить свой внутренний скальпель и препарировать этот стыд. Но вместо этого язык Владимира прижался к ее шее, чуть ниже уха. Медленно, влажно, оставляя горячую дорожку соли. Он лизнул мочку уха и тихо выдохнул: — Скажи мне формулу рефрактерного периода, Ольга. Вопрос застал ее врасплох настолько, что инстинкты самосохранения отступили перед академической привычкой. — Время невозбудимости после оргазма зависит от уровня пролактина варьируется от двух минут до недели — прошептала она дрожащим голосом. — Умница, — похвалил он, и в ту же секунду два его пальца глубоко вошли в нее. Оля вскрикнула, подавившись собственным ответом, и вцепилась побелевшими пальцами в полку. Внутри все пульсировало, сжатое ледяным воздухом снаружи и его горячей рукой изнутри. Движения были медленными, растягивающими, методичными. Так хирург вправляет сложный вывих. Никакой спешки, только точный расчет давления. — Где ошибка в твоей курсовой? — снова спросил он, наращивая темп. Пальцы внутри сгибались, находя точку, при нажатии на которую ноги Оли едва не подкосились. Ей пришлось напрячь колени, чтобы не упасть лицом в пыльные корешки книг. — Я я написала, что женский отклик всегда линейно зависит от стимуляции эрогенных зон! — выпалила она, кусая губу до крови, лишь бы не закричать в полный голос. — Ложь, — его вторая рука легла ей на горло, не сжимая, а просто фиксируя, напоминая о лезвии бритвы между контролем и насилием. — Отклик зависит от контекста. От того, насколько женщина чувствует себя в безопасности, даже когда стоит раком посреди библиотеки со спущенными трусами. Тебе страшно? — Да, — честно прохрипела она, толкаясь бедрами навстречу его руке вопреки собственному разуму. Разум требовал прекратить это безумие, но внизу живота уже разгорался знакомый биохимический пожар. — Хорошо, — удовлетворенно рыкнул Владимир. — Страх делает чувствительность рецепторов в тысячу раз выше. Адреналин — лучший афродизиак для тех, кто умеет им управлять. Он ускорил движения, вбиваясь в нее пальцами в такт бешеному стуку ее сердца. Свободной рукой он задрал рукав ее водолазки и провел ногтями по внутренней стороне предплечья, вызывая волну мурашек. — Кончи для меня, используя правильную формулу, — прорычал он ей в спину. — Покажи мне свой высший балл. Это слово стало детонатором. Слово из их прошлой, нормальной жизни столкнулось с абсолютной грязью происходящего. Грань стерлась. Оля запрокинула голову, ударившись затылком о деревянную стойку, и мир взорвался белым шумом. Мышцы свело жестокой, сладкой судорогой, дыхание перехватило, и она повисла на руках, оглушенная силой собственного падения. Владимир удержал ее, прижав своим тяжелым телом к стеллажу, не давая соскользнуть на пол. Несколько секунд они стояли неподвижно, слушая только шум дождя за толстыми стенами западного крыла и ее затихающие всхлипы. Он медленно вынул руку. Достал из кармана пиджака белоснежный платок. Стер следы влаги с ее бедер — движение было почти заботливым, почти отеческим, что напугало Олю сильнее, чем недавняя жестокость. Затем он спокойно, деловито присел и поднял с пола ее кружевное белье. Аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман своего пиджака. — Это залог, — пояснил он, приводя в порядок брюки и затягивая ремень. — Чтобы завтра на лекции по психологии привязанности ты думала не о теории Фрейда, а о том, как вернешься сюда вечером. Без белья. Он взял из ее ослабевших рук папку с курсовой, открыл титульный лист и поверх выведенного заголовка жирным красным маркером написал одно слово: «Неудовлетворительно». — Завтра продолжим, — сказал он, возвращая папку. — Практическая часть тянет максимум на тройку. У тебя совершенно расшатана нервная система. Будем лечить. Он развернулся и пошел в сторону выхода из «Мавзолея», оставив Олю стоять в проходе между стеллажами. Колени дрожали, между ног саднило, а голова была пустой и звенящей. Она медленно подтянула юбку, поправила съехавший набок воротник водолазки и Дмитрий, провела языком по прокушенной губе. Впервые в жизни анатомия дала сбой. Формулы больше не работали. Оставалось только ждать вечера.

Глава 3. Библиотека редких изданий

Западное крыло колледжа называли «Мавзолеем». Сюда ссылали ветхие фолианты, морально устаревшие учебные пособия и студентов, чьи оценки стремились к отрицательным значениям. Воздух здесь пах пылью, пожелтевшей бумагой и сухим клеем. Свет падал только от настольных ламп, создавая в бесконечных рядах стеллажей густой, почти осязаемый полумрак. Оля стояла у четвертого ряда третьего стеллажа, прижимая к груди свою папку с курсовой. На ней была темно-синяя водолазка из тонкой шерсти — максимально закрытая, но подчеркивающая каждый изгиб тела. Она сделала это неосознанно, просто утром посмотрела в зеркало и впервые за полтора года студенчества захотела выглядеть не умной, а желанной. И сейчас отчаянно жалела об этом. В холоде библиотеки ткань казалась слишком тонкой, почти прозрачной. Владимир Владимирович появился бесшумно. Он умел ходить по скрипучему паркету так, что его дорогие кожаные туфли не издавали ни звука. — Боишься? — спросил он вместо приветствия. Его голос в гулкой тишине книгохранилища прозвучал как выстрел. — Здесь нет камер наблюдения, Владимир Владимирович, — ответила Оля, стараясь звучать ровно. — Если вы решили меня отчислить за аморальное поведение на территории колледжа, свидетелей не будет. Это удачная локация для преступления. Он медленно обошел ее по кругу, словно хищник, оценивающий добычу перед броском. — Преступления совершают те, кто нарушает закон, — произнес он, останавливаясь прямо за ее спиной. От его близости волоски на затылке встали дыбом. — А мы будем нарушать твои личные границы. Это называется терапией. Наклонись. — Что? — Наклонись вперед и положи ладони на третью полку снизу. Уровень твоего таза идеально совпадет с торцом стеллажа. Анатомически безупречная поза для лекции о доверии. Сердце Оли ухнуло куда-то вниз. Это было уже не просто нарушение субординации. Это был открытый акт доминирования. Каждая клетка ее мозга кричала о том, что нужно развернуться, бросить ему в лицо эту дурацкую курсовую и уйти. Но тело тело предало ее первым. Ноги сами согнулись в коленях. Она оперлась ладонями о гладкое дерево полки. Старый дуб оказался ледяным. Позиция была до ужаса неудобной: спина выгнута, юбка строгого кроя натянулась, обнажая бедра гораздо выше дозволенного. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Любой, кто прошел бы мимо прохода, увидел бы сейчас студентку Владимировну в самой недвусмысленной позе. — Хороший песик слушается сразу, — констатировал Владимир Владимирович, и Оля услышала звук расстегиваемой пряжки. Щелкнула кожа ремня. Затем тихий шелест ткани. — Вы же не собираетесь — начала она, пытаясь обернуться, но тяжелая ладонь легла ей между лопаток, припечатывая к полке. — Собираюсь, — отрезал он. — Ты хочешь понять психологию любви? Начнем с базового инстинкта. Инстинкт избегания боли и стремление к поощрению. Твоя проблема, Оля, в том, что ты привыкла получать поощрение за мозги. Сейчас твой мозг отключен. Работает только позвоночник. Его рука опустилась ниже. Первое касание было легким, почти невесомым — кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, там, где заканчивался чулок. Оля судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. — Дыши, — приказал он. — Глубоко. Оксигенируй кровь. Когда человек боится, мышцы малого таза спазмируются. Ты никогда не почувствуешь ничего, кроме трения, если будешь дышать верхней частью легких. Оля заставила себя сделать глубокий вдох. Диафрагма пошла вниз, живот коснулся холодного дерева. Рука Владимира переместилась выше, властно раздвинув края юбки. Ладонь накрыла ягодицу через тонкую ткань трусиков-шортиков. Сжала сильно, жестко, утверждая право собственности. — Двадцать лет назад этот колледж был семинаристским училищем, — его голос стал низким, гипнотическим, он говорил прямо ей в макушку, пока его пальцы исследовали рельеф под тканью. — За хранение запрещенной литературы послушников пороли розгами. Публично. Чтобы закрепить ассоциативную связь: знание равно уязвимость. Мы пойдем более гуманным путем. Пальцы поддели резинку белья и резко потянули его вниз. Тонкий шелк скользнул по бедрам и упал на щиколотки. Холодный воздух библиотеки коснулся обнаженной кожи. Оля зажмурилась, ожидая удара или грубости, готовясь включить свой внутренний скальпель и препарировать этот стыд. Но вместо этого язык Владимира прижался к ее шее, чуть ниже уха. Медленно, влажно, оставляя горячую дорожку соли. Он лизнул мочку уха и тихо выдохнул: — Скажи мне формулу рефрактерного периода, Ольга. Вопрос застал ее врасплох настолько, что инстинкты самосохранения отступили перед академической привычкой. — Время невозбудимости после оргазма зависит от уровня пролактина варьируется от двух минут до недели — прошептала она дрожащим голосом. — Умница, — похвалил он, и в ту же секунду два его пальца глубоко вошли в нее. Оля вскрикнула, подавившись собственным ответом, и вцепилась побелевшими пальцами в полку. Внутри все пульсировало, сжатое ледяным воздухом снаружи и его горячей рукой изнутри. Движения были медленными, растягивающими, методичными. Так хирург вправляет сложный вывих. Никакой спешки, только точный расчет давления. — Где ошибка в твоей курсовой? — снова спросил он, наращивая темп. Пальцы внутри сгибались, находя точку, при нажатии на которую ноги Оли едва не подкосились. Ей пришлось напрячь колени, чтобы не упасть лицом в пыльные корешки книг. — Я я написала, что женский отклик всегда линейно зависит от стимуляции эрогенных зон! — выпалила она, кусая губу до крови, лишь бы не закричать в полный голос. — Ложь, — его вторая рука легла ей на горло, не сжимая, а просто фиксируя, напоминая о лезвии бритвы между контролем и насилием. — Отклик зависит от контекста. От того, насколько женщина чувствует себя в безопасности, даже когда стоит раком посреди библиотеки со спущенными трусами. Тебе страшно? — Да, — честно прохрипела она, толкаясь бедрами навстречу его руке вопреки собственному разуму. Разум требовал прекратить это безумие, но внизу живота уже разгорался знакомый биохимический пожар. — Хорошо, — удовлетворенно рыкнул Владимир. — Страх делает чувствительность рецепторов в тысячу раз выше. Адреналин — лучший афродизиак для тех, кто умеет им управлять. Он ускорил движения, вбиваясь в нее пальцами в такт бешеному стуку ее сердца. Свободной рукой он задрал рукав ее водолазки и провел ногтями по внутренней стороне предплечья, вызывая волну мурашек. — Кончи для меня, используя правильную формулу, — прорычал он ей в спину. — Покажи мне свой высший балл. Это слово стало детонатором. Слово из их прошлой, нормальной жизни столкнулось с абсолютной грязью происходящего. Грань стерлась. Оля запрокинула голову, ударившись затылком о деревянную стойку, и мир взорвался белым шумом. Мышцы свело жестокой, сладкой судорогой, дыхание перехватило, и она повисла на руках, оглушенная силой собственного падения. Владимир удержал ее, прижав своим тяжелым телом к стеллажу, не давая соскользнуть на пол. Несколько секунд они стояли неподвижно, слушая только шум дождя за толстыми стенами западного крыла и ее затихающие всхлипы. Он медленно вынул руку. Достал из кармана пиджака белоснежный платок. Стер следы влаги с ее бедер — движение было почти заботливым, почти отеческим, что напугало Олю сильнее, чем недавняя жестокость. Затем он спокойно, деловито присел и поднял с пола ее кружевное белье. Аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман своего пиджака. — Это залог, — пояснил он, приводя в порядок брюки и затягивая ремень. — Чтобы завтра на лекции по психологии привязанности ты думала не о теории Фрейда, а о том, как вернешься сюда вечером. Без белья. Он взял из ее ослабевших рук папку с курсовой, открыл титульный лист и поверх выведенного заголовка жирным красным маркером написал одно слово: «Неудовлетворительно». — Завтра продолжим, — сказал он, возвращая папку. — Практическая часть тянет максимум на тройку. У тебя совершенно расшатана нервная система. Будем лечить. Он развернулся и пошел в сторону выхода из «Мавзолея», оставив Олю стоять в проходе между стеллажами. Колени дрожали, между ног саднило, а голова была пустой и звенящей. Она медленно подтянула юбку, поправила съехавший набок воротник водолазки и Дмитрий, провела языком по прокушенной губе. Впервые в жизни анатомия дала сбой. Формулы больше не работали. Оставалось только ждать вечера.