Незнакомец, который тебя знает

Толкнула дверь.

Первое, что она почувствовала, — запах. Не плесень и не пыль, а книги. Старая бумага. И ещё что-то знакомое, напомнившее о библиотеке в университете, о редких изданиях, к которым прикасалась в белых перчатках.

Внутри было не темно.

Мягкий свет шёл откуда-то из глубины. Эмма разглядела контуры: паркет — чистый, явно недавно мытый. Книжные полки вдоль стен. Бюро у дальней стены.

Снаружи — заброшенное здание, заколоченные окна. Но за дверью — чисто, тихо, обжито.

Комната была больше, чем ожидалось. Полки до потолка, тома в тёмных переплётах. На бюро — открытая книга, чернильница и перо.

И записка.

Подошла ближе. Деревянный пол поддавался под шагами. Записка — тем же почерком, чёрной тушью.

«Добро пожаловать, Эмма. Дверь за собой закрой. Выход в коридор открыт. Не задерживайся — время имеет значение».

Обернулась. Закрыла дверь. Задвижка щёлкнула.

Звуки лестничной клетки отрезало. Комната стала отдельным миром.

У дальней стены — проход. Приоткрытая дверь, за ней — слабо освещённый коридор.

Эмма направилась туда. С каждым шагом что-то менялось. Воздух становился плотнее. Шаги звучали иначе — не дерево, а гулкий камень.

Дубовая дверь с бронзовой ручкой, отполированной до блеска. Толкнула — открылась беззвучно.

За ней начинался коридор.

Эмма замерла на пороге.

Вместо пыли и запустения — мраморный пол, белый с серыми прожилками. Шаги отзывались глухим эхом. Стеновые панели из тёмного дерева поднимались на высоту человеческого роста, а выше — обои, тёмно-зелёные с золотым рисунком из плюща и роз.

Над головой — хрустальные люстры. Не электрические — со свечами. Воск не капал, пламя горело ровно, но свет был живым, тёплым, играл на гранях хрусталя.

Коридор тянулся далеко вперёд. Каждые несколько метров на стенах — картины в позолоченных рамах. Остановилась у первой: женщина в викторианском платье, высокая причёска, жемчужное ожерелье. Лицо знакомое, но откуда — вспомнить не удавалось. Женщина смотрела прямо на неё.

Отвернулась и пошла дальше.

Мужчина в сюртуке, с тростью. Библиотека с высокими стеллажами. Группа людей в бальных нарядах, застывших в танце. И снова — лица, похожие на те, что бывают в старых семейных альбомах.

Пахло лавандой, старой бумагой, воском.

Остановилась, обернулась. Проход, через который вошла, был едва виден в конце коридора — маленький прямоугольник света.

Пошла дальше.

Коридор расширился, и она оказалась в холле. Потолок уходил высоко вверх, лепнина по своду — виноградные лозы, листья, головы ангелов. При свете люстр узор казался подвижным.

Пол выложен чёрными и белыми ромбами. Если смотреть искоса — рисунок плыл.

В центре — мраморная фигура. Женщина с книгой в руках. Лицо скрыто складками ткани, но что-то в позе показалось знакомым. Подошла ближе. Надпись у основания:

«MEMORIA»

И ниже, мельче:

«Она помнит то, что забыли другие»

Эмма протянула ладонь и коснулась камня. Мрамор был тёплым.

Позади — шаги.

Резко обернулась — зал пуст. Звук повторился: мерные, ровные удары по камню. Никого.

Эхо? Нет. Её собственные шаги звучали иначе — легче.

По периметру холла шли арки, над каждой — гравировка. «Детство». «Юность». «Любовь». «Потери». «Сожаления».

И в дальнем углу — «Будущее».

Эмма подошла к арке «Детство». За ней — другое пространство, совсем непохожее. Стены мягкого голубого цвета, и на них не портреты, а детские рисунки в простых деревянных рамках. Она узнала свой стиль — неуверенные линии, яркие краски, блёстки, наклеенные поверх.

На одном — семья: мама, папа и маленькая девочка, все держатся за руки. Все улыбаются. В углу детским почерком: «Мы счастливы».

Эмма помнила этот рисунок. Нарисовала в шесть лет, через неделю после папиного инфаркта. Мама нашла и долго плакала, а потом сказала, что рисунок красивый, но его нужно убрать.

Никому не показывала. Никто не мог его видеть.

Но он висел здесь.

Эмма отступила от арки и почти наткнулась на фигуру. Мрамор под пальцами хранил то же странное тепло, и на секунду ей показалось, что статуя шевельнулась.

Зажмурилась. Досчитала до десяти. Открыла глаза.

Фигура стояла на месте. Но книга в её руках была раскрыта, хотя минуту назад — точно закрыта.

На развороте, чёткими печатными буквами:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МУЗЕЙ ТВОЕЙ ЖИЗНИ, ЭММА ХОЛЛОУЭЙ»

И ниже:

«ВХОДНОЙ БИЛЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЕН ТОЛЬКО ОДИН РАЗ»

Люстры стали ярче. Зал наполнился звуком — не музыкой, но чем-то похожим. Далёкие голоса, переплетённые в неразборчивое созвучие.

Эмма стояла посреди этого, не двигаясь. Музей был красив, но красота была неправильной — слишком точной.

Арки ждали. Каждая обещала показать что-то, что она потеряла или забыла.

Мерный стук повторился, ближе.

Эмма повернулась к фигуре.

— Кто вы? — спросила вслух, и эхо прокатилось по залу.

Страницы зашелестели, хотя воздух был неподвижен.

Новые слова на развороте:

«Я — ТО, ЧТО ОСТАЁТСЯ, КОГДА ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ ИСЧЕЗАЕТ»

По спине прошёл холод. Хотела уйти, но ноги не слушались. Хотела крикнуть — горло перехватило.

Медленно подняла взгляд на лицо фигуры.

Под складками камня проступали черты. Высокие скулы. Прямой нос. Форма губ.

Её черты.

Но старше. Измученнее. Со следами лет, которые ещё не были прожиты.

Эмма отступила. Холод мрамора, казалось, проникал под кожу. Нужно было двигаться дальше.

За фигурой начинался длинный проход.

Каменный пол, гладкий, отполированный. Потолок терялся в темноте, а вдоль стен тянулись двери.

Много дверей.

Каждая — тёмное дерево с латунной ручкой. И на каждой — гравировка. Небольшая, аккуратная, тем же шрифтом.

Первая. Год её рождения.

Следующая — 1991. Потом 1992. 1993.

Пошла дальше, считая. Вся её жизнь — от начала до сегодня. Двери стояли ровными рядами, уходя в глубину прохода.

1997.

1998.

Воспоминания начали всплывать сами. Детский сад. Переезд. Первый класс. Жизнь, разложенная по годам.

Подошла к двери с надписью «2020» и замерла. Тридцать лет. Год, когда умер папа.

Дверь была такой же, как остальные. Но от неё шло что-то другое. Не свет, не звук — что-то, что чувствовалось кожей. Тяжесть.

Ладонь потянулась к ручке.

— Не стоит, — произнёс голос.

Эмма дёрнулась, отдёрнула руку. Обернулась. Никого. Голос шёл отовсюду — из стен, из потолка.

— Почему? — спросила, не понимая, к кому обращается.

— Пока не время. Вы ещё не готовы.

— Это моя жизнь, — тише. — Я имею право…

— Разумеется. Но сначала экскурсия должна быть завершена.

Ни угрозы, ни давления. Спокойный голос, от которого делалось не по себе именно потому, что он был спокойным.

Эмма отошла и двинулась дальше.

2021.

2022.

Университет. Первая работа. Маркус. Архивы.

2023.

Встреча с Дэниелом.

2024.

2025.

2026.

2027.

Годы вместе, когда всё казалось простым.

Здесь что-то изменилось. Двери стали другими. Не совсем — дерево, ручки, гравировка. Но краска тусклее. Цифры выцветали.

2028.

Последний год с Дэниелом. Месяцы, когда поняли, что им нечего сказать друг другу. Когда молчание за ужином стало нормой.

Следующая — нынешний год. До октября.

А дальше — пустота.

Эмма замерла, глядя в конец прохода. Там, где должны были быть следующие двери, — темнота. Пространство обрывалось.

Но нет. Присмотревшись, она увидела.

В самом конце стояла ещё одна. Другая. Не дерево — металл. Или что-то похожее на металл, но поверхность отражала свет иначе. Переливалась.

На гравировке — не цифры.

«БУДУЩЕЕ»

Оттуда шёл свет. Едва заметный, мягкий, от него воздух вокруг казался плотнее.

Эмма пошла навстречу.

Каждый шаг гулко отдавался в пустоте. Эхо бежало вперёд, отскакивало, возвращалось, накладываясь на следующий удар.

Чем ближе — тем теплее.

Остановилась прямо перед ней.

Вблизи поверхность выглядела иначе. По ней бежала рябь — не случайная, а с рисунком. Почти различимым.

Слово «БУДУЩЕЕ» светилось. Буквы казались выгравированными не в металле, а в самом воздухе.

— Красиво, правда? — раздался тот же голос.

Отовсюду. Из стен, из пола.

— Что это? — спросила Эмма, не отрывая взгляда.

— То, что вы ищете.

— Я ищу ответы.

— Ответы всегда впереди. Прошлое можно только рассматривать. Изменить — только будущее.

Протянула ладонь к двери. Тёплая.

— Что там?

— Ваши возможности, Эмма. Пути, которые вы можете выбрать.

— А если я не хочу выбирать?

Пауза. Долгая.

— Тогда вы останетесь здесь. В коридоре между тем, что было, и тем, что может быть.

Пальцы сомкнулись на латунной ручке.

— А если я выберу неправильно?

— А что если правильно?

Эмма не повернула ручку. Стояла, держась за неё, и смотрела на переливающуюся поверхность.

— Вы сказали — мои возможности. Все пути. Но я даже прошлого своего толком не знаю.

Тишина. Потом голос — ближе, чем раньше. Будто стоял за плечом.

— Хотите знать секрет?

— Какой?

— Люди думают, что память — это запись. Что если помнишь — значит, так и было.

— И что, это не так?

— При каждом обращении к прошлому вы его меняете. Добавляете то, чего не было. Убираете то, что больно.

Эмма обернулась. Коридор позади — двери с годами, уходящие в темноту. Вся жизнь, разложенная по полкам. И ни одну она не решилась открыть.

— Что вы помните о двадцать третьем мая? — спросил голос.

— Какого года?

— Вы знаете какого.

Эмма замерла. Их первое свидание с Дэниелом. Кафе на 82-й улице. Дождь. Он забыл зонт, и они стояли под козырьком, смеясь.

— Помню.

— Что именно?

— Дождь. Козырёк кафе. Он сказал что-то смешное про свою работу. Про расчёт нагрузки на мосты. Я смеялась.

— А что ещё?

Нахмурилась. Заказывала капучино. Или латте? Дэниел пил эспрессо. Точно эспрессо.

— Не помню.

— Могли бы вспомнить. За одной из этих дверей — тот день целиком. Секунда за секундой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что… — прижала ладонь к переливающейся поверхности. — Не хочу знать, если было не так, как в моей памяти.

— А если было лучше?

— Тогда сейчас будет ещё больнее.

Эмма стояла лицом к двери «Будущее», спиной ко всему остальному. За спиной — двери с годами. Счастливые — по крайней мере, так казалось тогда. Сейчас она уже не была уверена.

Переезд к Дэниелу. Она помнила этот день как один из лучших. Он принёс шампанское, они сидели на полу среди коробок и строили планы.

А вдруг всё было иначе? Вдруг он не хотел этого переезда? Вдруг шампанское — только потому, что так полагалось?

— Вы понимаете проблему? — спросил голос.

— Какую?

— Вы живёте в воспоминаниях, которых не было. Любите человека, которого не знали. Страдаете из-за потери того, что, возможно, было выдумкой.

Эмма не шевелилась. Ладонь на тёплом металле.

— А что за этой дверью?

— Правда.

— Какая?

— Почему он ушёл. Что вы не замечали. Кем были на самом деле.

Металл под пальцами потеплел. Или пальцы остыли. Эмма не могла разобрать.

— Если я открою…

— Увидите себя такой, какая вы есть. Без прикрас. Без того, что вы сами себе рассказывали.

— И что потом?

— Сможете изменить то, что нужно. Или принять то, что нельзя.

Тишина. Только гул где-то в стенах.

Эмма посмотрела назад. Двери с годами уходили в темноту.

— А если я не готова?

— Никто не готов к правде. Поэтому большинство без неё и живёт.

— А вы? Вы видели свою?

Долгая пауза.

— Я и есть чья-то правда. Чья-то попытка разобраться в себе.

— Чья?

— Пока неважно. Важно, что вы выберете сейчас.

Эмма оглянулась. В дальнем конце коридора, откуда пришла, было темно. Начало уже не разглядеть.

Прижала ладонь к двери.

Металл был тёплым.

За ней что-то ждало.

Глава 4. Залы детства и юности

Дверь открылась беззвучно.

Но за ней было не будущее.

Эмма переступила порог и замерла.

Помещение было огромным. Высокие потолки, мягкий свет сверху без видимого источника. Вдоль стен — стеклянные витрины.

На ближайшей полке сидел плюшевый кролик.

Серый, потёртый, с одним ухом короче другого. Красная ленточка на шее, выцветшая до розового. И маленькое пятно на животе — от варенья, которое так и не отстиралось.

Эмма знала это пятно.

— Мистер Банни, — она прикрыла рот ладонью.

Имя вылетело само, из глубины, где хранились вещи, о которых она давно перестала думать. Мистер Банни. Так называла его в четыре года. В пять. В шесть, когда стала стесняться игрушек, но всё ещё спала с ним.

Колени подогнулись. Схватилась за край витрины. Стекло было холодным.

— Как… — голос сорвался. — Как он здесь?

Тот самый кролик, который пропал из маминого дома. Который всегда лежал на полке в её старой комнате. Которого мама не могла найти.

Он был здесь.

— Вы потеряли его дважды, — раздался голос. Тот же, что в коридоре. Без тела, без направления. — Первый раз — при переезде, когда вам было семь. Он выпал из коробки. Остался на тротуаре перед старым домом. Мама нашла и вернула через неделю. Второй раз — месяц назад. Из её дома во Флориде.

— Это вы его взяли, — Эмма не спрашивала.

— Сохранил.

— Украли.

Тишина. Потом:

— Соседка вашей матери. Она заходила полить цветы, пока та была у врача. Я попросил её об услуге.

— Вы знаете маминых соседей?

Ответа не было.

Эмма отступила от витрины. Руки дрожали.

В соседней витрине лежала детская книжка — «Красная Шапочка» с яркими картинками. Обложка помята с одной стороны.

— Эту вы швырнули об стену, — сказал голос. — Вам было шесть. Поссорились с мамой из-за того, что она не разрешила остаться в парке.

У Эммы перехватило дыхание. Она помнила тот день. Как книга ударилась о стену. Как мама потом заклеивала страницы скотчем, ничего не говоря.

— Откуда вы это знаете?

— Я собираю.

Теперь она замечала то, что упустила сначала. В каждой витрине — вещи, от которых внутри что-то сжималось. Цветные карандаши, сломанные и заточенные неровно. Резинка для волос, растянутая, потерявшая форму. Маленькая пластиковая лошадка с отломанной передней ногой.

— Лилли, — выдохнула Эмма.

— Подарок от дедушки на седьмой день рождения. Вы играли с ней каждый день, пока нога не отломалась. Пытались приклеить, но клей не держал.

Подошла ближе. Лошадка лежала на бархатной подушечке. Крошечная, с ладонь. Розовая грива, спутанная. И неровный излом, где должна была быть нога.

— Вы украли это из моего дома?

— Нет. Я собрал то, что вы растеряли. Выбросили. Забыли.

На дальней стене висел детский снимок в простой рамке. Эмма на качелях, лет семи, с косичками и щербатой улыбкой.

— Этот снимок ваша мать хотела выбросить три года назад. Решила, что кадр неудачный — вы моргнули.

Эмма смотрела на себя-маленькую. Помнила тот день в парке. Помнила, как папа говорил: «Ещё раз, солнышко, но теперь не моргай».

Папа был жив тогда. Здоровый, весёлый, с фотоаппаратом на шее. До инфаркта оставалось больше двадцати лет.

— Дальше — вещи из средней школы, — продолжал голос. — Дневник, который вы вели в тринадцать лет. Записка от одноклассника, которую так и не решились прочитать.

— Остановитесь.

— Ещё дальше — университет. Конспекты лекций. Билеты в кино с первого свидания.

— Остановитесь!

Эмма отступила к центру зала. В горле пересохло.

— Зачем вы это делаете? — произнесла она едва слышно.

Пауза. Потом голос — тише, чем обычно:

— Потому что иначе всё исчезнет. Каждый день вы что-то теряете. Каждый день что-то забываете. А я сохраняю.

— Это безумие.

— Это и есть музей. Сохранить человека целиком. Не только то, кем он стал, но кем он был. Каждый день.

Эмма обернулась, окидывая взглядом витрины. Десятки предметов. Её детство, разложенное по полкам.

— Вы следили за мной всю жизнь?

— Не следил. Собирал.

Тишина.

— А в последнем зале? — спросила она. — Что там?

— Будущее.

— Но я открыла дверь с надписью «Будущее». И попала сюда.

— Потому что будущее начинается с того, что вы готовы вспомнить. Сначала — увидеть себя. Потом — выбирать.

— Какое будущее?

— То, которое я для вас готовлю.

Эмма пошла к проходу в дальнем конце зала, стараясь не оглядываться на витрины. Каждый предмет в этом месте бил точно и больно.

Следующий зал — «Первые друзья».

Зал «Первые друзья» был меньше предыдущего. Ниже потолки, теплее свет. По стенам — не витрины, а полки, как в детской комнате.

Эмма шла вдоль них, прижимая Мистера Банни к груди. Пальцы машинально гладили место за левым ухом — привычка, которой было двадцать пять лет.

На первой полке — фотография. Две девочки на качелях, лет по семь. Одна — она. Вторая — Кэти Морган. Соседка по первой квартире. Играли вместе каждый день до переезда. Потом — ни одного звонка, ни одного письма. Просто исчезла из жизни, как исчезают люди в семь лет: без драмы, без прощания.

Рядом — браслет из бусин. Розовых и белых. Они делали такие на переменах. У Кэти был голубой.

— Кэти Морган, — сказал голос. — Живёт в Бостоне. Двое детей. Работает медсестрой.

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю про всех, кого вы потеряли.

Эмма провела пальцем по бусинам. Нитка давно растянулась, бусины держались еле-еле.

Следующая полка. Рисунок — два человечка, подписанные «Я и Томас». Толстые линии фломастером, небо жёлтое, трава синяя. Томас Ривз. Мальчик из параллельного класса, который дал ей конфету на Хэллоуин и попросил дружить. Она согласилась. Через неделю он дружил уже с кем-то другим.

— Первое предательство, — сказала она вслух, не обращаясь к голосу.

— Первое разочарование, — поправил голос. — Есть разница.

Эмма остановилась посреди зала. Слёзы подступили — неожиданно, как приступ кашля. Не из-за Томаса. Не из-за Кэти. Из-за всего сразу. Из-за этих полок с бусинами и рисунками, из-за кролика в руках, из-за запаха старого плюша, который пах домом.

Она плакала.

Впервые с похорон отца. Стояла в чужом зале, в чужом здании, в промзоне Ред-Хука — и плакала. Не красиво, не тихо. Некрасиво, со всхлипами, вытирая нос тыльной стороной ладони.

Мистер Банни промок. Ей было всё равно.

Голос молчал. Ждал.

Когда она затихла, в зале стало слышно дыхание — её собственное, рваное, медленно успокаивающееся.

— Зачем вы всё это делаете? — спросила хрипло. Спрашивала уже не в первый раз, но теперь по-другому. Без злости. С усталостью.

— Потому что пришло время.

— Время для чего?

— Для того, чтобы вы увидели, сколько в вашей жизни было людей. Вещей. Дней. Вы думаете, что потеряли всё. Но вы потеряли только то, что не помните.

— А вы помните?

— Я помню за вас.

Эмма вытерла лицо рукавом синего платья. Ткань потемнела от слёз.

— Сколько вы за мной наблюдаете?

Тишина. Долгая.

— Шесть лет, — сказал голос наконец.

Эмма сжала кролика крепче.

— Шесть лет. С тех пор, как я начала встречаться с Дэниелом.

— Не совсем поэтому.

— А почему?

— Потому что шесть лет назад вы пришли в архив и открыли коробку, которая принадлежала человеку по имени Артур Уинслоу. Старые письма, дневники, фотографии. Обычная работа. Но вы плакали.

Эмма замерла.

Она помнила. Артур Уинслоу, 1923–2001. Бухгалтер из Квинса. Вся жизнь — в четырёх коробках. Никто не пришёл забрать. Никто не претендовал. Невостребованный архив, переданный университету.

Она читала его дневники и плакала, потому что он писал о жене так, как никто никогда не писал о ней.

— Вы были там, — сказала Эмма.

— Я видел, как вы плакали над чужой жизнью. И подумал: этот человек заслуживает, чтобы его собственная жизнь тоже была сохранена.

— Вы хотите сказать, что всё это, — она обвела зал рукой, — из-за того, что я плакала над дневником незнакомца?

— Из-за того, как вы плакали. Не из жалости. Из понимания.

Эмма не знала, что на это ответить.

На дальней стене, над проходом в следующий зал, — надпись: «Юность».

Она посмотрела на Мистера Банни. В чёрных бусинках глаз отражался свет. Как тогда, когда она рассказывала ему секреты, которые больше никому не доверяла.

— Можно я возьму его с собой?

— Он ваш, — ответил голос. — Всегда был.

Эмма прижала кролика и пошла дальше.

Зал «Юность» был другим. Пахло старыми тетрадями и чем-то ещё — канцелярским клеем? Фломастерами?

Стены оклеены фотографиями. Десятки снимков. Летние лагеря, школьные дискотеки, выпускные. На всех — она. Тринадцатилетняя, четырнадцатилетняя. С брекетами. С неудачной стрижкой. С первыми попытками макияжа.

— Годы с двенадцати до восемнадцати, — сказал голос. — Самые болезненные, правда?

Взгляд зацепился за одну фотографию. Летний лагерь. Она сидит у костра, рядом — мальчик с тёмными волосами. Держатся за руки.

— Забыла про него, — выдохнула Эмма. — Совсем забыла.

— Забыли или заставили себя забыть?

Подошла ближе. Своё лицо на снимке — раскрасневшееся, счастливое. Первая влюблённость. Как же его звали? На «М»… Михаил? Максим?

В углу — небольшой столик. На нём стопка тетрадей. Обычных, школьных, в клетку. Эмма узнала их сразу. Свой почерк на обложке: «Дневник. Лето 2003. Частное!!!»

Руки подрагивали, когда подняла тетрадь. Картонная обложка потёрта по краям. Первая страница:

«15 июня 2003 года. Приехала в лагерь. Хочется домой. Вожатая злая. Еда невкусная. Скучаю по маме».

Собственные слова, написанные синей ручкой, на пожелтевших строчках.

— Я сожгла этот дневник, — сказала тихо. — Когда мне было двадцать. Сожгла все подростковые записи.

— Уверены?

Эмма замерла. Она была уверена. Помнила тот вечер: раковина в ванной, зажигалка, дым, обугленные обрезки. Решила, что прошлое не должно существовать в письменном виде.

— Я их сожгла, — повторила твёрже.

— Вы сожгли копии.

— Что?

— Перед тем как уничтожить, вы отсканировали каждую страницу. На старом планшетном сканере вашей матери. Файлы сохранились на её компьютере. Она не знала. Вы — забыли.

Эмма стояла с тетрадью в руках. Это было правдой? Она не помнила сканер. Но помнила, что колебалась перед сожжением. Помнила, что было жалко.

— Я нашёл файлы три года назад, — продолжил голос. — Распечатал. Переплёл. Восстановил.

Читала дальше:

«17 июня. Познакомилась с Максимом из 8 отряда. Смешной. Показывал фокусы во время обеда. Сидели рядом у костра».

Максим. Вот как его звали.

«19 июня. Максим подарил браслет из бисера. Сказал, что плёл всю ночь. Покраснела так сильно, что девочки смеялись. Но мне всё равно».

Эмма прижала тетрадь к груди — поверх Мистера Банни. Кролик и дневник. Детство и юность. Вещи, которых не должно было быть.

— Вы сказали — шесть лет, — произнесла она, не поднимая глаз. — С тех пор, как увидели меня над архивом Артура Уинслоу.

— Да.

— Но эти тетради — за три года до того. Как вы нашли файлы на мамином компьютере, если ещё не знали обо мне?

Тишина. Впервые — неудобная.

— Я сказал, что начал наблюдать шесть лет назад. Не сказал, что начал собирать шесть лет назад.

— То есть вы собирали мои вещи раньше, чем увидели меня?

— Я собирал вещи многих людей. Архивы — моя профессия, как и ваша. Когда находишь чужое прошлое — сохраняешь. Файлы на компьютере вашей матери попали ко мне случайно. Через человека, который чинил ей технику. Я не знал тогда, чьи это дневники.

— А потом узнали.